Между тѣмъ знакомая намъ семья слилась еще плотнѣе. Что связь Мытищевой съ Камышлинцевымъ продолжается съ вѣдома мужа -- въ томъ не сомнѣвался въ Велико-Ѳедорскѣ ни одинъ скептикъ; да кажется, и самъ Мытищевъ убѣдился въ справедливости пословицы, что шила въ мѣшкѣ не утаишь, и -- что еще замѣчательнѣе -- мало смущался: такъ велика сила времени и привычки. Разумѣется, не укрылось это сожительство и отъ брата Мытищевой. Она, признаться, зная строгость его мнѣній относительно брака и семьи, даже побаивалась нѣсколько его вмѣшательства: не то чтобы оно могло повліять на Мытищева или поколебать ея отношенія въ Камышлинцеву, но братъ могъ возстановить противъ нея мать и отца, которые теперь болѣе чѣмъ когда-либо гордились сыномъ и смотрѣли на все его глазами. До его пріѣзда они притворялись, что ничего не знаютъ, и въ семейную жизнь дочери и зятя не вмѣшивались. Боялась также Ольга наставленій и нравоученій брата, которыя онъ такъ любилъ читать. Но къ удивленію ея, братъ не только не вмѣшивался въ ея жизнь и не старался разстроить ея отношеній къ Камышлинцеву, но нѣкоторыхъ образомъ гордился ими и поступкомъ Мытищева. Онъ поговаривалъ при случаѣ, что пора относиться сознательнѣе къ старымъ предразсудкамъ и смотрѣть вещамѣ прямо въ глаза, не прибѣгая къ изворотамъ и обманамъ, -- что семья, какъ основа гражданства, ничего отъ этого не теряетъ, и пр. Словомъ, онъ консерваторствовалъ либеральнѣйшихъ образомъ или, пожалуй, либеральничалъ наиконсервативнѣйшимъ образомъ и старался примирить эти противоположности -- искусство въ то время еще совершенно новое и только-что открытое догадливыми и ловкими людьми.
А какъ между тѣмъ отразились новыя условія жизни на взаимныхъ отношеніяхъ Мытищевой и Камышлинцева? Камышлинцевъ былъ ими почти доволенъ. Они не отнимали у него времени на ухаживаніе, встрѣчи и мелкія услуги, на которыя такъ много нужно свободнаго времени, что люди, ничѣмъ не занятые, кажется, за что и любятъ особенно самый процессъ волокитства. Камышлинцеву не нужно было тратить на этотъ пріятный предметъ времени, котораго у него было не слишкомъ много, и вмѣстѣ съ тѣмъ онъ испытывалъ всѣ удовольствія семейной жизни и отдохновенія послѣ работы съ милой и любимой женщиной. Въ прежнее время, когда онъ не зналъ, что дѣлать съ собой, и въ любви искалъ жизни и волненія, -- это было бы не по немъ, но теперь эту безпокойную потребность дѣятельности, эту жизнь жизни составляло дѣло, достаточно захватывающее и занимающее всего его. Ему въ любви хотѣлось теперь отдохновенія, и настоящія отношенія давали ему это. Но чѣмъ былъ не совсѣмъ доволенъ Камышлинцевъ, это -- равнодушіемъ Ольги къ его дѣлу. Она ему сочувствовала вообще какъ доброму, хорошему дѣлу, но не понимала, какъ можно было увлекаться имъ до забвенія собственныхъ выгодъ, класть въ него свою душу. "Ахъ, какъ мнѣ надоѣло ваше дѣло", говорила она мужу и Камышлинцеву, когда они при ней заводили о немъ рѣчь. "Только и хорошаго вамъ отъ него, что перессорились со всѣми! Развѣ нельзя такъ вести его, чтобы никого не вооружать противъ себя? Вотъ напримѣръ Анисимъ Семенычъ".
Анисимъ Семенычъ былъ членъ губернскаго присутствія, по выбору дворянъ, и имѣлъ талантъ угождать и нашимъ, и вашимъ, но такъ, чтобы прежде всего угодить себѣ.
-- Ну, Анисимъ Семенычъ исключеніе,-- говаривалъ Камышлинцевъ, который его не долюбливалъ, -- онъ сдѣланъ изъ того трико, что танцовщицы носятъ: на всякаго впору!
-- А знаете, Камышлинцевъ, что у васъ замѣтно эгрируется характеръ?-- замѣчала Ольга.-- Это еще пріятное послѣдствіе вашего дѣла!
И замѣчаніе ея было вѣрно. Характеръ у Камышлинцева сталъ дѣйствительно раздражительнѣе, желчнѣе, хотя онъ этимъ мало огорчался.
-- Тѣмъ хуже для тѣхъ, кто вызываетъ меня противъ себя,-- отвѣчалъ онъ.-- Надо быть рыбой, чтобы оставаться хладнокровнымъ посреди всего, что дѣлается кругомъ.
-- А меня, -- вы тоже къ рыбамъ причисляете? спрашивала Ольга.
-- Пожалуй!-- улыбаясь отвѣчалъ Камышлинцевъ,-- въ золотымъ рыбкамъ!
-- Которыми развлекаются, но изъ которыхъ ухи не сваришь?-- спрашивала она.