-- Неправда! неправда!-- кричали съ другой.
-- Все! все! все!-- кричала огромная толпа.
Камышлинцевъ сдѣлалъ знавъ рукою, прося своихъ замолчать.
-- Но во всякомъ случаѣ,-- продолжалъ онъ, когда крики замолкли,-- я не люблю навязывать свой образъ мнѣній и дѣйствій и не пойду противъ общаго желанія, или по крайней мѣрѣ -- желанія большинства.
Въ толпѣ послышался ропотъ одобренія и удовольствія.
-- Но для того, чтобы высказалось общественное мнѣніе въ дѣлѣ, которому я служу, -- продолжалъ Камышлинцевъ, котораго голосъ возвысился и у котораго глаза сверкнули, -- здѣсь не достаетъ голоса четырехъ сотъ тысячъ освобождаемыхъ крестьянъ, которыхъ права я защищаю. Если бы и ихъ большинство высказалось съ вами за одно, я бы ему немедленно подчинился. Но какъ его нѣтъ и я имѣю основаніе думать, что я удовлетворяю его желаніямъ, -- то я, къ сожалѣнію, не могу и не считаю себя вправѣ исполнить просьбу гг. дворянъ.
На губахъ его мелькнула злобная улыбка. Онъ хотѣлъ выйти, но потомъ остановился и какъ-бы одумался.
-- Впрочемъ,-- сказалъ онъ,-- чтобы не быть судьей въ своемъ дѣлѣ, такъ какъ я служу представителемъ правительства, то я и спрошу правительство: удовлетворяетъ ли его мой образъ дѣйствій? и буду соображаться съ его отвѣтомъ.
-- Ну, такъ и мы обратимся къ правительству,-- грозно сказалъ Канбулинъ.
-- Разумѣется! Конечно! посмотримъ еще, чья возьметъ!-- говорили голоса и смѣшались въ общій гулъ.