-- Да; но ты считаешь нужнымъ замѣтить мнѣ, что я дурно дѣлала, разсказывая тебѣ о нихъ!-- перебила Ольга.-- Да; я въ этомъ сознаюсь, и очень, очень раскаяваюсь: я была глупа непростительно!-- сказала она, горячась.
Ревность, скрытность и увертки Ольги, все возмущало и волновало до глубины души Камышлинцева, но онъ старался говорить по возможности хладнокровно и безобидно.
-- Все не то!-- сказалъ Камышлинцевъ;-- я не дѣлаю и не хочу дѣлать никакихъ намековъ; я просто спрашиваю тебя и жду откровеннаго отвѣта: не находишь ли ты, что твое чувство ко мнѣ измѣнилось?
-- Что жъ это ты, увѣреній въ любви что- ли, желаешь?-- насмѣшливо спросила Ольга, -- Говорилъ бы лучше прямо!-- сказала она, вспыхнувъ и рѣшившись идти на проломъ.-- Ты меня ревнуешь въ графу, потому что увидѣлъ, какъ онъ меня держалъ за руку! Великая важность, если-бы я и въ самомъ дѣлѣ, дала ему руку! Но я тебѣ сказала, что онъ прощался...
-- Да, и, кажется, очень нѣжно!-- замѣтилъ какъ-бы вскользь Камышлинцевъ.
Ольга, казалось, вознегодовала.
-- И ты меня подозрѣваешь, -- горячась, сказала она,-- послѣ всего, что я для тебя сдѣлала! послѣ того, какъ я всѣмъ для тебя пожертвовала! И еще въ то время, когда я ношу твоего ребенка!..
-- Ну, кто жъ его знаетъ, совсѣмъ-ли онъ мой!-- сказалъ Камышлинцевъ. Онъ сказалъ это повидимому хладнокровно, но въ душѣ у него накипѣло негодованіе. Ольга вся позеленѣла. Казалось, духъ у ней заняло отъ этой безпощадной обиды. На мгновеніе она не находила слова, достаточно сильнаго для отвѣта. Но потомъ приподнялась съ дивана, чтобы приблизиться къ Камышлинцеву и сильнѣе бросить ему въ лицо свой отвѣтъ:
-- Vous êtes un infame!-- сказала она.
Ея прелестные голубые глаза тоже, казалось, позеленѣли; они сверкнули и какъ кинжалъ хотѣли вонзиться взглядомъ въ Камышлинцева.