Камышлинцевъ медленно всталъ, поклонился и вышелъ.
XIII.
Мы не знаемъ, какъ провела эту ночь Ольга. Женщины, въ дѣлахъ любви, требующихъ скрытности, выносятъ молча такія мученія, о которыхъ и понятія не имѣетъ мужчина. Ольга боялась пуще всего огласки. И потомъ, на чье утѣшеніе и соболѣзнованіе разсчитывать ей?.. Мужа? Камышлинцева? Скорѣе мужа, чѣмъ Камышлинцева; но и прибѣгать къ нужу она ни за что не желала! То, что она перечувствовала въ эту ночь, осталось ея тайной. Только на другой день, блѣдная, утомленная, но съ затаеннымъ негодованіемъ, она вышла по обыкновенію въ утреннему завтраку. Она, можетъ быть, все обдумала и приготовилась въ той таинственной битвѣ, которую ведутъ иногда между собою любовники на глазахъ общества, такимъ образомъ, что оно или вовсе не замѣтитъ ея, или мало въ ней пойметъ. Но на этотъ разъ приготовленія Ольги, если только были они, оказались излишними. Сраженіе не состоялось за неимѣніемъ врага. То же самое было и за обѣдомъ: Камышлинцевъ не вышелъ ни къ завтраку, ни въ обѣду; и эта тактика врага нѣсколько смутила Ольгу. Мытищевъ поутру спрашивалъ о Камышлинцевѣ, ему отвѣчали, что онъ завтракалъ у себя, въ обѣдъ -- что его нѣтъ дома. Это случалось и прежде, но рѣдко. Вскорѣ послѣ обѣда Ольга сказала, что она дурно провела ночь и хочетъ отдохнуть, и ушла, извиняясь передъ графомъ (онъ по обыкновенію обѣдалъ у нихъ), что она и вечеромъ къ нему не выйдетъ. Почему она не хотѣла встрѣчи съ нимъ наединѣ -- это тоже остается тайной чисто женскихъ побужденій. Графъ выразилъ сожалѣніе, и замѣтилъ, что и самому ему врядъ-ли было бы возможно пріѣхать, такъ какъ онъ далъ кому-то слово.
Но что подѣлывалъ въ это время Камышлинцевъ?
Возвратясь отъ Ольги, которую онъ оскорбилъ повидимому такъ хладнокровно, Камышлинцевъ долго ходилъ въ волненіи по комнатамъ. Онъ сознавался, что поступилъ жестоко и, можетъ быть, несправедливо. Да, можетъ быть потому что онъ въ Ольгѣ теперь не былъ нисколько увѣренъ! Но сознавая это, онъ сознавалъ въ то же время, что двуличность и изворотливость Ольги много оправдывали его: онъ хотѣлъ, чтобы Ольга прямо и откровенно высказалась ему. Онъ думалъ, что если она и разлюбила его, то они разойдутся тихо и мирно, сохранивъ другъ къ другу уваженіе и пріязнь. Ему казалось, что ничто ни могло этому препятствовать. Но онъ не принялъ въ соображеніе, что разрывъ съ нимъ, самый тихій, все-таки узнается, что этотъ разрывъ во всякомъ случаѣ подастъ поводъ къ толкамъ, догадкамъ и заключеніямъ. Онъ упустилъ изъ виду боязнь Ольги за ея репутацію. Съ другой стороны Камышлинцевъ былъ ревнивъ, да и кто, даже и не любящій, но бывшій любимымъ, не ревнивъ? чье самолюбіе не страдаетъ отъ измѣны любовницы? Камышлинцевъ видѣлъ ухаживанія Гогенфельда, онъ зналъ какъ въ глазахъ Ольги много значатъ имя и положеніе, какъ ей пріятно это ухаживаніе. Разсказы Ольги о графѣ, иногда изъ желанія похвастаться, иногда чтобы подстрекнуть Камышлинцева, утверждали его въ привязанности графа; онъ замѣчалъ тоже, что въ послѣднее время, Ольга, -- дурной знакъ,-- избѣгала разговоровъ съ нимъ о графѣ и на его вопросы отвѣчала уклончиво и неохотно. Подозрѣнія копошились въ Камышлинцевѣ; но, ревнуя ее, онъ вмѣстѣ съ тѣмъ признавалъ всю нелогичность этого чувства и ни словомъ, ни взглядомъ не далъ замѣтить Ольгѣ своихъ подозрѣній. Кромѣ того онъ самъ сознавалъ, что ничего не дѣлаетъ для поддержанія расположенія Ольги; ее, какъ балованное дитя, надо было занимать и тѣшить, а не учить. Расходящіяся воззрѣнія безпрестранно увеличивали рознь между ними, и онъ не думалъ пополнить образующуюся между ними пустоту -- перевоспитаніемъ Ольги. Это впрочемъ свидѣтельствовало отчасти о притупившемся чувствѣ. Еслибы онъ болѣе дорожилъ имъ, онъ бы вступилъ въ борьбу съ соперникомъ; онъ бы съумѣлъ на столько занять Ольгу, чтобы не сдѣлать присутствіе Гогенфельда развлеченіемъ и необходимостью для, нея. Но онъ дѣйствовалъ въ этомъ случаѣ, какъ гордый и богатый баринъ, который не хочетъ нисходить въ борьбѣ съ маленькимъ врагомъ; онъ дѣйствовалъ, какъ дѣйствуютъ мужья, полные вѣры въ собственныя права и достоинства.
"Если предпочитаетъ мишуру графа моему -- ему совѣстно было сказать достоинству... ну, однимъ словомъ, мнѣ, такъ пусть ее!" давно сказалъ самъ себѣ Камышлинцевъ, и не шевельнулъ пальцемъ, чтобы отодвинуть соперника, -- и развѣ только изрѣдка короткимъ словцомъ или ужимкой подчеркивалъ какую-нибудь его пошлость.
Теперь, когда Камышлинцевъ разомъ порѣшилъ съ своими чувствами и отношеніями въ Ольгѣ, Камышлинцеву было грустно и досадно; но вмѣстѣ съ тѣмъ онъ чувствовалъ какое-то облегченіе, какъ будто разомъ сбросилъ что-то привычное и пріятное, но начинавшее уже тяготить его. Дѣти по смерти родителей, а жены послѣ смерти мужей чувствуютъ нѣчто подобное.
"Я былъ съ ней жестокъ", говорилъ самъ себѣ Камышлинцевъ. "Она могла полюбить Гогенфельда: онъ ей болѣе по плечу, онъ безпрестанно вертѣлся около нея,-- все это понятно; но зачѣмъ она не хотѣла прямо сказать, что не любитъ меня (а можетъ, и любитъ еще? шепнуло ему что-то)? зачѣмъ обманывать меня?" И въ его памяти промелькнулъ весь рядъ этихъ милыхъ хитростей, обмановъ, безумнаго риска, на которые рѣшалась для него Ольга, которые такъ красятъ скрытную любовь и составляютъ одну изъ ея незамѣнимыхъ прелестей. "И все это она употребляетъ теперь противъ меня!" -- подумалъ онъ, -- и кровь облила ему сердце, и онъ злобно стиснулъ губы.
-- Пускай ее!-- сказалъ онъ, вспомнивъ оскорбленіе, которое ей сдѣлалъ:-- она испорчена до мозга костей!-- Онъ забывалъ только, что у такихъ женщинъ какъ Ольга, ничто не проникаетъ до мозга костей. Ему хотѣлось оправдать себя, смягчить ту занозу, которая остается въ человѣкѣ послѣ всякаго, несогласнаго съ добросовѣстностью, поступка.
На другой же день послѣ ссоры, Камышлинцевъ, едва всталъ и одѣлся, какъ почувствовалъ крайнюю неловкость своего положенія. Встрѣтиться съ Ольгой и не выказать ничѣмъ разрыва или, по крайней мѣрѣ, необычной вѣжливостію и знакомъ уваженія въ ней, не дать повода къ открытію истины -- все это могъ и предполагалъ сдѣлать Камышлинцевъ. Но ежедневно пить и ѣсть въ ея домѣ, сидѣть за ея столомъ, изъ-за котораго она не можетъ выгнать его, не обнаруживъ полученнаго оскорбленія, воспользоваться тѣмъ, что стыдъ и приличіе не позволятъ Ольгѣ выказать тѣхъ чувствъ, которыя вѣроятно она теперь имѣетъ къ нему,-- этого не хотѣлъ себѣ позволить Камышлинцевъ. А между тѣмъ, вдругъ перестать бывать у Ольги -- все равно, что прокричать на улицахъ о своей ссорѣ! Камышлинцевъ не зналъ, что дѣлать. Отговариваясь работой, онъ въ тотъ день завтракалъ въ своихъ комнатахъ; заѣхавъ къ знакомымъ, онъ остался у нихъ обѣдать. Но все это, не возбуждая подозрѣнія, могло продолжаться только день или два: надо было какъ-нибудь покончить. И вотъ вечеромъ, узнавъ, что Ольга одна, онъ рѣшился переговорить съ ней и послалъ спросить: можетъ ли она принять его. Получивъ въ отвѣтъ, что можетъ,-- онъ пошелъ въ Ольгѣ.