Онъ нашелъ ее въ кабинетѣ и на томъ же диванѣ; только въ головахъ у нея высоко лежали подушки; она, почти сила, оперлась на нихъ; возлѣ стоялъ маленькій столъ, на немъ колокольчикъ, флаконъ и какое-то питье. Въ рукѣ Ольга держала какой-то англійскій или французскій романъ, который положила при входѣ Камышлинцева; словомъ, она расположилась, какъ обыкновенно располагаются дома не совсѣмъ здоровыя женщины, когда не намѣрены никого принимать. На ней была хорошенькая, вышитая, бѣлая блуза; завитыя колечки волосъ нѣсколько взбились и спутались отъ подушки. Взглянувъ на ея блѣдную и прелестную головку, на полную, точно изваянную изъ мрамора, обнажившуюся по локоть руку, сердце нѣжно и болѣзненно шевельнулось въ груди Камышлинцева, и онъ почувствовалъ, что еще мила, и дорога ему эта женщина!
Камышлинцевъ слегка поклонился Ольгѣ и сталъ противъ нея, опершись руками на спинку стула.
-- Я васъ не обезпокою?-- спросилъ онъ.
-- Если не пришли оскорблять меня, такъ ничего!-- холодно отвѣтила Ольга.
-- Я очень сожалѣю, -- сказалъ Камышлинцевъ,-- что не совладалъ вчера съ собою и высказалъ оскорбительное подозрѣніе; послѣ этого я конечно не позволилъ бы себѣ придти къ вамъ, еслибы дѣло шло не о васъ. Я хотѣлъ спросить васъ, какъ вы желаете, чтобы я поступилъ послѣ всего случившагося?
-- Я думаю, это можетъ вамъ сказать ваша деликатность!-- отвѣчала Ольга.
Камышлинцевъ слегка поклонился.
-- Я думалъ, что послѣ всего мною сказаннаго мнѣ не слѣдуетъ оставаться и показываться въ вашемъ домѣ,-- сказалъ онъ.
Лицо Ольги слегка вспыхнуло.
-- Конечно такъ, -- сказала она, -- если-бы вы этимъ не заставили всѣхъ говорить о нашей ссорѣ.