-- А что жъ, можетъ и будетъ! Вы почемъ знаете, что не будетъ?-- спросилъ Еремѣевъ.
Камышлинцевъ былъ нѣсколько озадаченъ.
-- Какъ почему знаю, Илья Игнатьичъ?-- сказалъ онъ, вопросительно глядя на пріятеля,-- да по ходу дѣла, по положенію вещей знаю.
-- Ну вотъ, по ходу дѣла и положенію вещей! А представьте себѣ, что вы бы никакого хода вещей и положенія дѣлъ не знали и при слухахъ о волѣ пытались бы ихъ узнать, а васъ бы за это сажали въ кутузку и посѣкали! И вдругъ воля, о которой вы не смѣли и заикнуться, вамъ съ неба упала! Хорошо, только воля вышла разумѣется не такая, о какой человѣкъ, не знающій положенія вещей и разныхъ затрудненій, могъ мечтать. Что же? Развѣ они не вправѣ ожидать, что если эта воля оказалась неудовлетворительной и испорчена злыми людьми, то съ неба можетъ упасть другая, гораздо лучшая, полная воля? Нѣтъ, ужь вы лучше въ самомъ дѣлѣ по закону!-- прибавилъ Еремѣевъ: -- и для васъ, и для нихъ лучше будетъ. А то они о троянской-то войнѣ не слыхали, а "дары приносящихъ" остерегаются. Ну, а послѣ, для душеспасенія, дарите, что хотите.
-- Да принужденія-то не хотѣлось бы!-- говорилъ Камышлинцевъ, еще не отвыкшій, какъ русскій человѣкъ, поблагодушествовать, сдѣлать все по душѣ. Однако, подумавъ и видя, что толки безполезны, онъ, слушая опытнаго пріятеля, потребовалъ обязательнаго выкупа.
Камышлинцевъ болѣе мѣсяца прожилъ въ деревнѣ и, разъ въ нее заѣхавъ на весну, не могъ изъ нея выѣхать до окончанія весны, не подвергаясь риску выкупаться въ рѣкѣ или оврагѣ. И вотъ начали входить въ берега рѣки, стали осушаться дороги, осадное положеніе, въ которомъ весна держитъ всѣхъ нашихъ деревенскихъ жителей, мало по малу снималось. Камышлинцевъ отдохнулъ, поохотился, освѣжился. Его опять потянуло къ дѣлу. Но прежде нежели уѣхать изъ деревни, ему хотѣлось повидаться съ старикомъ Васильемъ Сергѣевичемъ Мытищевымъ. Камышлинцевъ слышалъ, что онъ очень боленъ.
Мытищевъ жилъ безъ брата въ своемъ отдѣльномъ имѣніи, которое отдѣлялось рѣкой отъ имѣнія Камышлинцева. Узнавъ, что на ней установилась переправа, Камышлинцевъ собрался и взялъ съ собой Благомыслова.
-- Я васъ познакомлю съ нигилистомъ, -- сказалъ онъ Благомыслову (тогда это названіе начало входить въ употребленіе),-- только нигилистомъ прошлаго столѣтія: ему теперь 79 лѣтъ.
Они застали старика дѣйствительно въ очень плохомъ положеніи: у него образовалась водянка въ груди. Въ покойномъ вольтеровскомъ креслѣ сидѣлъ онъ въ своемъ кабинетѣ, протянувъ ноги въ бархатныхъ полусапожкахъ на низенькую и мягкую скамейку. Все въ домѣ носило характеръ стариннаго барскаго житья, вмѣстѣ, съ привычками человѣка, свободнаго отъ предразсудковъ. Большой, почти пустой домъ съ старинной угловатой мебелью, столиками, съ шашечницей изъ мозаики, такими же мраморными, не-вѣсть для чего стоящими на столѣ и каминѣ обелисками, англійскіе четыреугольные столовые часы въ углахъ, украшеннѣе рѣзьбой изъ бронзы и шишечками на футлярахъ, бьющіе чисто и звонко всѣ четверти, и одни сверхъ того выбивающіе курантами "God save the king", большей частью старая прислуга, незапуганная, свободная и даже фамильярная -- и въ кабинетѣ старикъ-хозяинъ, окруженный книгами и новѣйшей журналистикой, слѣдящій за всѣмъ ходомъ вещей и потухающими глазами скептика взирающій сквозь свои высокія черепаховыя очки на всѣ молодыя мечтанія и надежды.
Камышлинцевъ нашелъ въ Васильѣ Сергѣевичѣ печальную перемѣну: грудь и животъ у него вздулись, лицо отекло, говорилъ онъ прерывисто и задыхаясь, потухающіе глаза смотрѣли изъ-подъ нависшихъ сѣдыхъ бровей безотрадно, но съ презрительной и неуступчивой непреклонностью. Узнавъ Камышлинцева, старикъ видимо оправился и обрадовался.