Нашихъ пріѣзжихъ прежде всего озадачила надпись надъ дверью. На косякѣ было надписано мѣломъ: "рабовъ Божіихъ Никанора и Степаниды дома нѣтъ".
-- Куда это рабы божіи Никаноръ и Степанида отправились?-- спросилъ Камышлинцевъ.
-- А вотъ мы узнаемъ,-- отвѣчалъ Еремѣевъ.
Они вошли въ большую комнату съ извѣстной обстановкой: обитые кожей стулья, десятки почтовыхъ предписаній въ рамкахъ по стѣнамъ, часы въ футлярѣ, вѣчно врущіе, и прикованная въ стѣнѣ, какъ Прометей, тетрадка для записки жалобъ. Въ комнатѣ не было признака жизни, но надъ дверью опять красовалась надпись: "рабовъ Божіихъ Никанора и Степаниды дома нѣтъ".
-- Эй, рабъ Божій, Никаноръ, дома, что ли?-- закричалъ Еремѣевъ.
-- Дома!-- отвѣчалъ заспанный голосъ; затѣмъ кто-то завозился, всталъ съ кровати, и вскорѣ явилась заспанная, растрепанная и мрачная фигура въ форменномъ сюртукѣ, на которомъ оставалось всего двѣ свѣтлыя пуговицы.
-- А, это вы, Илья Игнатьичъ!-- сказалъ онъ фамильярно, но, увидѣвъ Камышлинцева, нѣсколько воздержался.
-- Я! А раба Божія Степанида -- тоже дома?-- спросилъ Еремѣевъ.
-- Дома, въ огородѣ что-то копается,-- отвѣчалъ смотритель.
-- Для чего же это ты вездѣ сдѣлалъ надпись, что васъ дома нѣтъ? (Надписи потомъ оказались не только надъ дверями, но и надъ окнами).