Смотритель сначала не сообразилъ.
-- А, это-то?-- сказалъ онъ, догадавшись,-- это отъ нея.
-- Отъ кого отъ нея? спросилъ Камышлинцевъ.
-- Извѣстно, отъ кого! отъ нея...
-- Да отъ лихорадки, что ли?-- спросилъ Еремѣевъ.
-- А то отъ кого же? назвать что-ли ее, чтобы привязалась? Это вѣдь вы не вѣрите ни во что!-- сказалъ онъ съ сердитымъ упрекомъ.
Показалась и раба Божія Степанида, маленькая, толстенькая и проворная баба. Она поздоровалась, затараторила, мигомъ поставила самоваръ, собрала приборъ и пошла готовить яичницу, успѣвая изъ кухни переговаривать съ гостями.
-- Кто это на васъ жалобу настрочилъ?-- спросилъ Камышлинцевъ, заглянувъ отъ нечего дѣлать въ Прометея и прочитавъ въ немъ жалобу какого-то подпоручика, который на двухъ страницахъ расписывалъ, какъ смотритель не давалъ ему лошадей и бранился съ нимъ.
-- Да вотъ какой-то молокососъ написалъ, давай, говоритъ, лошадей; а передъ этимъ управляющій пятерикъ взялъ. Мой-то убогій толкуетъ, толкуетъ съ нимъ, да еще и языкъ-то у него плохо шевелится, а тотъ, такъ и налетаетъ, такъ и налетаетъ. Досадно мнѣ стало. Я ему говорю: да что вы на него нападаете? Какихъ вамъ лошадей, коль управляющій взялъ? "Да нѣтъ, говоритъ, ему тройка прописана".-- Ну, а уѣхалъ на пятеркѣ... "Мнѣ, говоритъ, до этого дѣла нѣтъ, да съ тобой я и говорить не хочу, ты не смотритель!" -- Да вѣдь, я говорю, онъ мнѣ мужъ, чего же вы на него нападаете? гдѣ ему съ вами сговорить? А онъ опять свое:-- "не твое, говоритъ, дѣло!" -- А я ему опять: да какъ же не мое, воль онъ мой законный мужъ? Спорили, спорили, чай цѣлый часъ, и онъ какъ ракъ покраснѣлъ. Даже у меня въ горлѣ пересохло, надоѣло мнѣ, плюнула я, -- ну, говорю, баринъ, здоровая у тебя глотка! да и велѣла запасныхъ ему дать. А онъ возьми, подлецъ, да и настрочи.
-- Самое подлое житье!.-- заговорилъ изъ-за перегородки смотритель.-- Лошадей мало, проѣзжающіе бранятся, а народъ кругомъ -- одинъ грѣхъ!..