-- Да, можетъ, лѣтъ тридцать назадъ, когда онъ былъ у кормилицы?-- замѣтилъ Еремѣевъ.-- Садитесь-ка,-- сказалъ онъ, отодвигаясь на скамейкѣ,-- Ну, куда вы поднялись отъ своего гнѣзда?
-- Охъ, не говорите, Илья Игнатьичъ,-- начала она, усаживаясь.-- Да вотъ проказница!.. слышали, чай, что магазинъ вздумала открывать? въ торговлю пускаемся,-- сказала она съ насмѣшливымъ неудовольствіемъ.
-- Тетя,-- строго замѣтила Анюта,-- а условіе -- не сердиться?
-- Ну, прекрасно, -- сказалъ Еремѣевъ, -- она магазинъ открываетъ, а вы-то зачѣмъ туда? продавать, что ли, будете, или на выставку?
-- Ахъ, батюшки!-- заговорила тетка, вспыхнувъ и дѣйствительно начиная сердиться, что всегда доставляло особенное удовольствіе и чего имѣлъ талантъ добиваться Еремѣевъ, -- что жъ ее, одну, что ли отпустить?
-- Резонъ! а кто жъ у васъ за кѣмъ будетъ присматривать?-- приставалъ Еремѣевъ.
-- Я думаю, кто постарше! у добрыхъ людей такъ водилось встарину, -- отвѣчала старая дѣвица.
-- Не вижу никакой цѣли,-- продолжалъ Еремѣевъ.
Старуха, кажется, боялась, чтобы Камышлинцевъ не принялъ всего этого за чистую монету и не заподозрилъ ее въ легкости поведенія. Она совершенно сконфузилась и готова была заплакать.
-- Что это, Илья Игнатьичъ, вы говорите! Что они могутъ подумать обо мнѣ!-- съ глубокимъ укоромъ говорила она.