Анюта промолчала.
-- Даже и въ лучшихъ-то изъ васъ нѣтъ свободнаго и прямаго отношенія къ своему чувству,-- продолжалъ онъ.-- Все-то вы, какъ подкупленная крѣпость, ждете нападенія, чтобы капитулировать и сдаться на выгодныхъ условіяхъ, хотя сами денно и нощно только и думаете, только и возносите не то что теплыя, а самыя горячія мольбы, чтобы на васъ нападатель явился. А ни у одной не хватитъ смѣлости, коль полюбитъ, такъ придти да и сказать прямо: я люблю тебя.
Благомысловъ говорилъ горячо и искренно, но у него, неловкаго и застѣнчиваго, не могло сойти съ языка то слово, которое такъ и вертѣло его, и вся эта тирада была напускной храбростью ребенка, который кричитъ, чтобы не сознаться въ трусости. Не замѣчалъ онъ, что и до стиховъ договорился и что вся его злоба на женщинъ была болѣе всего злобой на себя.
-- Коль полюбишь, такъ безъ словъ скажется,-- задумчиво отвѣчала Анюта.-- А распахнуть вдругъ глубь душевную развѣ легко? И у мужчинъ развѣ всѣ слова легко говорятся?-- спросила она, и такъ посмотрѣла на Благомыслова, что ему стало стыдно.
-- Глупая же привычка, привитая съ дѣтства,-- сквозь зубы проговорилъ онъ и вдругъ, какъ будто съ отчаянія, собравъ всю свою храбрость, сказалъ:-- вотъ я напримѣръ? Говорите вы... безъ словъ скажется: видно я безъ словъ говорить не умѣю!
Онъ замолчалъ. Анюта не отвѣчала. Такъ прошли они нѣсколько шаговъ.
-- Что же, вы не видите, или не хотите видѣть, что я люблю васъ?-- хрипло проговорилъ онъ, глядя въ землю.
Анюта и ждала, и предчувствовала, что разговоръ придетъ къ этому концу; но все-таки покраснѣла, смутилась и молчала.
-- Такъ что же!-- спросилъ Благомысловъ, -- да, или нѣтъ?...
-- Нѣтъ!-- тихо сказала Анюта и потупилась въ землю.