-- Такъ-то такъ, Дмитрій Петровичъ, да и гдѣ мнѣ противъ васъ сговорить, только какъ же безъ законуто, родной? Стыдъ-то этотъ, говоръ... отецъ-то!..-- и Арина Степановна снова заплакала.
-- Понимаю я, все понимаю, добрѣйшая Арина Степановна,-- сказалъ Камышлинцевъ, взявъ ее за руку, -- да не думайте вы о насъ, бросьте насъ, предоставьте насъ намъ самимъ! Мнѣ искренно жаль васъ: вы выросли въ другихъ понятіяхъ и, конечно, страдаете; но за Анну Ивановну я ни минуты не безпокоюсь, и будьте увѣрены, что мнѣ ея счастіе дорого.
-- Голубчикъ мой! вѣрю вамъ... Да стыдъ-то... люди-то...-- говорила Арина Степановна, просительно глядя на Камышлинцева,-- и чего вы-то стыдитесь?-- робко рѣшилась она замѣтить:-- вѣдь Анюточка-то тоже дворянка столбовая и ничѣмъ себя не уронитъ... Вотъ только что магазинъ этотъ развѣ? да вѣдь его передать можно бы сейчасъ, -- и она робко поглядѣла на Камышлинцева.
-- Да не стыжусь я, Арина Степановна: совсѣмъ не то!-- сказалъ Камышлинцевъ, невольно улыбаясь!
-- Ну, боитесь что ли, чего?..-- съ недоумѣвающей и какой-то скорбной и заискивающей полу-улыбкой сказала Арина Степановна.-- Простите меня, я что-то понять этого не могу,-- прибавила ока стыдливо, какъ бы сознаваясь въ глубокомъ невѣжествѣ.
-- Да вотъ именно того и боимся, что если разлюбимъ другъ друга, то...-- Камышлинцевъ вдругъ остановился, точно какая-то новая мысль внезапно прошла въ его головѣ, оборвала его доказательства, и онъ не зналъ еще, какъ сладить съ ней.-- Мы переговоримъ съ Анютой, -- продолжалъ онъ разсѣянно, -- обо всемъ переговоримъ... Я обѣщаю вамъ, добрѣйшая Арина Степановна, что все, что она захочетъ и что можно будетъ сдѣлать для ея счастья, я сдѣлаю.
Камышлинцевъ готовъ былъ, кажется, все обѣщать, чтобы покончить этотъ тяжелый разговоръ.
-- То-то, голубчикъ Дмитрій Петровичъ, не оставьте вы ее!... Вѣдь она только жизнь увидала, а самато еще вѣтеръ... Рѣзва она очень... не думаетъ ни о чемъ... Какъ же можно безъ закона-то?... опять же стыдъ!... Мужнюю жену хоть и бросятъ, все она мужняя!...-- говорила Арина Степановна, вставая съ дивана и не рѣшаясь еще уходить.
-- Вѣрьте, все, что могу и что придумаемъ,-- сказалъ онъ, провожая Арину Степановну,-- все будетъ сдѣлано.
-- Да вы сами, сами, голубчикъ Дмитрій Петровичъ, придумайте, -- говорила она, прощаясь и съ трепетной надеждой посматривая на Камышлинцева.-- Вѣдь вы человѣкъ умный, хорошій. А то что она?... молодость!... вѣтеръ!