-- Быть не можетъ?-- возразилъ Еремѣевъ.-- Ахъ шельмы! и клоповъ нѣтъ!
-- Ну, зато ужъ мы и взыскательны на счетъ комфорта!-- продолжалъ Камышлинцевъ.-- Придираться-то знаете не къ чему, всѣ эти променады и галлереи -- все въ лучшемъ видѣ, все розы да розы; а потребность сердце-то сорвать на комъ-нибудь есть, особенно какъ дома-то къ этому привыкнешь,-- такъ прислуга и отелье держись! Вымуштровали ихъ дѣйствительно до замѣчательнаго совершенства. Ну, кругомъ проходятъ новые народы, развивающіеся въ совершенно иныхъ условіяхъ, съ иными устройствами, требованіями, страданьями, нравами,-- это мы все мимо! гдѣ, чортъ, узнаешь ихъ внутреннюю жизнь и ихъ устройства! Въ гидахъ на это ничего не указано -- добирайся-ка самъ, да и лритомъ же для этого надо заняться чѣмъ-нибудь исключительно: на все не хватитъ. Ну, а наши дворянскія спеціальности вамъ извѣстны! и то думается: къ чему же и изучать, коль примѣнить-то я не могу? Вѣдь это значитъ только еще больше увидѣть прорѣхъ, которыхъ не можешь заштопать: только свою желчь раздражать! такъ ужь лучше и не видѣть! Да и за границей мѣстные-то аргусы не любятъ, какъ къ нимъ въ душу-то поглубже залѣзаешь.
-- А, не нравится! не лю-бя-тъ,-- протянулъ Еремѣевъ.
-- Да! а особенно тамъ, гдѣ прорѣхи-то любятъ закрывать, хоть напримѣръ въ благословенной нынѣшней Франціи. Впрочемъ и резонно: людямъ весь путь розами усыпанъ, а они на задніе дворы хотятъ заглянуть! И не будь у меня процесса съ хозяйкой, которая за стеариновое пятно на коврѣ хотѣла съ меня 200 франковъ слупить, да не прими меня какой-то французскій шпіонъ за итальянскаго агента, такъ я бы и не узналъ о существованіи этихъ дворовъ.
-- Однако же на засѣданіяхъ ассизовъ, да исправительной полиціи бываютъ же пріѣзжіе? спросилъ Еремѣевъ.
-- Бываютъ, да вѣдь бываютъ какъ на спектакляхъ,-- отвѣчалъ Камышлинцевъ:-- это все входитъ въ программу удовольствій, а какъ идетъ слѣдствіе, адвокатство и подготовка процесса,-- какова полицейская дѣятельность и вообще административное давленіе, каково сельское управленіе -- это все прикрыто!
-- Ну такъ вотъ, порхалъ я такъ съ цвѣтка на цвѣтокъ,-- продолжалъ Камышлинцевъ:-- все розы да розы; сначала-то и хорошо, но вдолгѣ, признаюсь вамъ, даже одурь взяла! ужь я по рынкамъ сталъ бродить: по крайней мѣрѣ сырой народъ и сырые продукты видишь.
-- Понимаю -- сказалъ Еремѣевъ: сегодня суфлей завтра суфлей -- наконецъ и чернаго хлѣба захочется.
-- То-то и есть! Вамъ извѣстно, что мы изъ Россіи-то бѣжимъ, потому что не знаемъ, что дѣлать изъ себя,-- потому, что насъ мучитъ бездѣлье и безцѣльная трата времени: все тотъ же вѣчный суфлей, да еще на постномъ маслѣ. Ну тамъ, правда, на миндальномъ молокѣ, а все надоѣстъ! Разъ, когда Женевское озеро мнѣ начало претить хуже Камышлинскаго пруда, я и началъ помышлять, что на прудѣ хоть утокъ можно стрѣлять, а тутъ и ихъ нѣтъ,-- читаю въ "Nord" депешу, что освобожденіе крестьянъ у насъ рѣшено. Я такъ и привскочилъ! Тамбовскій помѣщикъ одинъ въ нашемъ пансіонѣ жилъ, я ему кричу: "Петръ Петровичъ, говорите: слава Богу! у насъ крестьянъ хотятъ освободить!" Онъ сначала не понялъ; "какъ, говоритъ, освободить! отъ чего ихъ освободить?" -- "Отъ нашей, говорю, власти, отъ крѣпостной зависимости!" Онъ на меня во всѣ глаза глядитъ и молчитъ: столбнякъ на него нашелъ. А замѣтьте,-- добрѣйшій человѣкъ и крестьяне у него, говорятъ, презажиточные. Что, спрашиваю, съ вами?-- "Да какъ, говоритъ, освобождать крестьянъ, когда это такъ ужь у насъ испоконъ вѣку ведется, да и самимъ Господомъ Богомъ предназначено! И зачѣмъ, говоритъ, ихъ освобождать? Ну освободи его, вѣдь онъ все-таки рабочимъ же крестьяниномъ останется! Не въ дворяне же его произведутъ?" -- просто въ голову взять не можетъ. Представьте себѣ, что ему на мысль не приходилъ не только вопросъ объ освобожденіи, но онъ и не подозрѣвалъ возможности его существованія!
-- Ну это извѣстно! какъ варомъ ошпарило: это мы видали достаточно,-- замѣтилъ Еремѣевъ.-- Ну-съ, батинька, что же дальше?