День был праздничный. У ворот и на завалинах иногда кучками, иногда поодиночке стояли и сидели мужики и бабы и лениво провожали тарантас глазами; беловолосые мальчишки, спустив рукава рубашки и перебегая через дорогу перед самыми лошадьми, так что ямщик раза два выразительно вскрикивал: "У, вы, пострелята!", тоже смотрели на проезжающего; некоторые из них не выдержали и по сочувствию русского человека к тройке во все горло тоненьким голосом кричали: "Эй вы, что ли!" Плотно срубленные избы промелькнули длинным и тесным рядом, и тарантас остановился перед станционным домом с его пестрыми столбами.
Станция помещалась не в казенном, а частном доме, выходящем на улицу длинным боком с четырьмя окнами; посередине было крылечко и дверь. Дом был новый, прочный, и свежий сосновый его сруб блестел на заходящем солнце. Он стоял как-то особняком и, судя по надворным строениям, плотному амбару, клетям, клеушкам и пристройкам, по огороду и даже садику с двумя ветлами, который виднелся сбоку, был занимаем домовитым жильцом. В стороне от дома, против ворот, оглоблями навстречу приехавшему стоял какой-то большой отпряженный экипаж.
Молодой человек вышел из тарантаса, взглянул на экипаж и, не увидав в нем никого, вошел в сени. Направо была дверь к смотрителю, налево в комнаты для приезжающих; он отворил последнюю.
Комната, в которую он вошел, была не похожа на обыкновенные почтовые комнаты, безжизненные, с положенными по штату принадлежностями. Напротив, все в ней показывало обитаемость, домовитость, видно было, что станционный смотритель считал ее более предназначенною для своего собственного, а не постороннего комфорта. Были на стенах, в черных рамах, известные объявления, все ограждающие личность смотрителя и почтовых лошадей, а не проезжающего, но было и много картин полулубочного достоинства, большею частью вроде барыни в шляпке, с подписью: Юлия. Затем все вещи, напоминающие обязанность смотрителя, как например, стол под черной клеенкой с толстой книгой для записи подорожных и тоненькой -- для жалоб, припечатанной к стене на длинном снурке вроде Прометея, прикованного к скале9; вообще все эти вещи где-то скрывались в отдалении, а стоял перед ситцевым диваном овальный лаковый стол, такой, что хоть бы и в деревенской гостиной, и вдобавок на этом столе красовался графинчик с водкой.
Все, что я говорю: домовитость комнаты, ее обстановка и особенно графинчик с водкой -- прежде всего прямо бросились в глаза вошедшему и произвели на него такое же, как и на нас, впечатление; потом молодой человек уже обратил внимание на двух особ, сидевших около графинчика.
Первая особа, помещавшаяся на диване, был человек лет сорока пяти, в расстегнутом архалуке10, лицом совершенно сплошь красный, с светложелтыми коротенькими волосами, невысокий и коренастый, возле него лежал измятый картуз11 в пуху. Видно было, эта особа была тоже проезжающий. Напротив, на стуле, помещалась другая особа, высокая, полная, с темным рябым спокойным и самоуверенным лицом. Свободный расстегнутый форменный сюртук ясно обличал ее общественное положение: то был смотритель.
Приход нового лица немного смутил беседующих: они не слыхали, как подъехал его экипаж. Вошедший взглянул на сидевших, те оглядывали его; смотритель встал, но не торопливо. Это продолжалось мгновение, но смотрителю, кажется, достаточно было его, чтобы сразу смекнуть, чтб был за человек новоприезжий. Довольно скромная, молодая и приличная наружность вошедшего была из тех, которые с радушием встречаются во всяком порядочном доме, но которые не внушают никакого особенного уважения станционным смотрителям и вообще тому сорту людей, над которыми, как говорится, кто палку взял, тот и капрал. Такого рода впечатление произвела она, по-видимому, и на настоящих заседающих в комнате лиц. Господин, сидевший на диване, не переменяя развалившегося положения, осматривал его с ног до головы, а смотритель не подошел к нему, не уступил места, даже не поклонился, но только тихо приподнялся и спокойно обеими руками приподнял и поправил борты своего сюртука.
Молодой человек вынул подорожную12 и подал ему. Точно так же спокойно, не торопясь, смотритель развернул ее, несколько отставил и медленно прочел про себя: "От Мензелинска до Корчевы, по делам службы, состоящему при *** гражданском губернаторе для особых поручений губернскому секретарю13 Темрюкову давать из почтовых..." Далее он не читал. Медленно свернул он подорожную, подал ее губернскому секретарю Темрюкову и сказал снисходительным, несколько покровительственным тоном:
-- Повремените немного, лошади скоро будут, -- и потом в виде утешения и примера прибавил:-- Вот они тоже ждут, -- и он показал на господина, сидевшего на диване.
При этом замечании господин, сидевший на диване, кивнул головою, как будто хотел сказать: "Да, и я жду" следовательно ты и подавно можешь подождать". Смотритель опять медленно опустился на стул.