Молодого человека, прозывающегося, как нам теперь известно, Темрюковым, этот прием несколько озадачил. Он видал смотрителей учтивых и изредка сознающих свое смиренное положение -- с ними он был сам ласков и снисходителен; видал смотрителей мрачных, невыспавшихся и грубых -- и по молодости лет горячился с ними, но такого сановитого и важного смотрителя он еще не встречал, так что это даже его смутило. Он не знал еще этой особенной породы смотрителей, которые встречаются только в местах промышленных, на путях торговых -- преимущественно на приволжских и изредка сибирских станциях. Эти смотрители предназначались, по-видимому, судьбой к несравненно важнейшим общественным положениям и только ошибкой попали в смотрители, но и тут не теряли чувства огромного собственного достоинства. Получив станцию на выгодном месте, сидят они на ней лет по десяти и по пятнадцати и большею частью не только пользуются в ограждение личности, но и действительно имеют вожделенный 14-й класс. Станция у них -- дело побочное, они ею занимаются слегка, как главный надзиратель над старостой и прочим людом, хотя и тут своего не упустят; настоящее их занятие -- какой-нибудь торговый оборот хлебом или другим, чем удобно. Есть у них в комнате ящик с какими-нибудь Павловскими изделиями, но и их они не навязывают; но такова уже внушающая уважение эта смотрительская личность, что робкий или бесхарактерный проезжающий сам из подловатости купит что-нибудь и заплатит втридорога; точно так же, более, чем другому, дадут ему и за самовар или за какую-нибудь порцию телятины -- не только потому, что все у него подано хорошо и обильно и не им самим, а кухаркой, но потому, что совестно как-то такой важной особе дать двугривенный.

С таким-то господином встретился в первый раз Темрюков, и неторопливая самоуверенность его и сознание собственной важности так озадачили молодого человека, что он несколько растерялся и сел в стороне. С своей стороны, присутствие Темрюкова стеснило отчасти двух беседующих. Прошла минута затруднительного молчания, однако красный господин, которого мы, по неизвестности его имени и звания, будем называть проезжим, скоро, по-видимому, оправился и взошел в свою колею; это явствовало из того, что он взял графинчик с водкой, налил полную рюмку, выпил ее, крякнул и опять налил.

-- Ну-ка!-- сказал он, пододвинув ее смотрителю и кивнув на нее головою и в то же время принимаясь за колбасу, завернутую в сахарную бумагу.

Смотритель чувствовал, что он может уронить собственное достоинство в глазах Темрюкова, и отвечал:

-- Благодарствуйте, довольно!

-- Ну-ну, полно! Для нового знакомства!

-- Не много ли будет?-- заметил смотритель. -- А то они, пожалуй, меня сочтут за пьяницу, -- и он снисходительно повернулся боком к Темрюкову.

-- Чего много! Всего вторая!-- оказал проезжий и, подмигнув, дал заметить, что-де этот счет вон для того, а мы свой знаем.

Смотритель, еще повернув свой стул, скромно заметил: "Уж разве последнюю", выпил рюмку до дна и так сморщился, как будто крайний недуг заставил его прибегнуть к отвратительному лекарству.

-- А колбаски-то!-- и проезжий господин отрезал широкий кружок колбасы.