-- Знайте же, я буду ваша!
Вотъ какъ отвѣтила Рудину современная ему дѣвушка. Да! это были смѣлыя и честныя слова, особенно смѣлыя и честныя въ устахъ 17-ти лѣтней дѣвушки, съ дѣтства пріучаемой къ сдержанности, съ колыбели и до развитія неотступно стерегомой какимъ нибудь аргусомъ въ родѣ m-lle Beoncourt. Какая великая разница между этимъ прямымъ, изъ сердца идущимъ, хотя и стыдливо высказаннымъ, отвѣтомъ и тѣмъ "обратитесь къ maman", которымъ отвѣчаютъ, обыкновенно, на признанія свѣтскія дѣвушки иныхъ Ласунскихъ!... И слова эти были не напрасны. Когда объясненіе Наташи было подслушано и доведено до свѣдѣнія матери ея услужливымъ прихвостнемъ и двусмысленной должности секретаремъ Пандалевскимъ, Наташа сама назначаетъ Рудину послѣднее и рѣшительное свиданіе -- на которомъ все должно опредѣлиться окончательно.
Читатель, можетъ быть, помнитъ это тяжелое свиданіе, гдѣ человѣкъ, проповѣдовавшій о трудѣ, независимости и смѣлости,-- не нашелъ ничего лучшаго, какъ посовѣтовать отдающейся ему дѣвушкѣ -- покориться. Не на то шла Наталья, не того она ожидала, и разочарованіе ея должно быть ужасно.
-- Я не о томъ плачу, о чемъ вы думаете, говоритъ она. Мнѣ не то больно, мнѣ больно то, что я въ васъ обманулась. Какъ! я прихожу къ вамъ за совѣтомъ, и въ какую минуту, и первое ваше слово: покориться!.. Покориться?!. Такъ вотъ какъ вы примѣняете на дѣлѣ ваши толкованія о свободѣ, жертвахъ, которыя... Голосъ ея прервался.
-- Вы спрашиваете меня, что я отвѣтила моей матери, когда она объявила мнѣ, что скорѣе согласится на мою смерть, чѣмъ на бракъ мой съ вами: я ей отвѣтила, что скорѣе умру, чѣмъ выйду за другаго замужъ. А вы говорите: покориться! Стало быть она была права: вы точно, отъ нечего дѣлать, отъ скуки пошутили со мной...
Рудинъ сталъ увѣрять ее и успокоивать.
-- Вы такъ часто говорили о самопожертвованіи, перебила она, но знаете ли, если-бы вы сказали мнѣ сегодня, сейчасъ: "я тебя люблю, но жениться не могу, я не отвѣчаю за будущее, дай мнѣ руку и ступай за мной", знаете ли, что я бы пошла за вами, знаете ли, что я на все рѣшилась. Но вѣрно отъ слова до дѣла далеко и вы теперь струсили точно такъ же, какъ струсили третьяго дня, за обѣдомъ передъ Волынцевымъ"...
Вотъ что говорила бѣдная, разочарованная дѣвушка. Да, она была права въ своихъ упрекахъ. Рудинъ вдвойнѣ обманулъ ее: онъ обманулъ ее какъ мужчина и обманулъ, какъ путеводитель. А между тѣмъ и Рудинъ былъ не виноватъ. Объяснимся.
Женщины всѣмъ складомъ прошлой жизни пріучены видѣть въ мужчинѣ силу, силу нравственную и физическую, которая всегда ихъ подавляла. Преклоняться передъ этой силой онѣ привыкли; это преклоненіе ставилось имъ въ заслугу, въ обязанность, болѣе того, ихъ пріучили гордиться своимъ преклоненіемъ, и между ними есть имена, блистающія этимъ преклоненіемъ.
Вслѣдствіе этого сложившагося взгляда, въ глазахъ женщинъ нѣтъ ничего позорнѣе мужчины слабосильнаго -- нравственно ли или физически. Слабосиліе, конечно, во всякомъ случаѣ -- недостатокъ и огромный, но женщины взяли его себѣ въ собственность, да еще ухитрились считать его своимъ украшеніемъ. Онѣ съ тайнымъ презрѣніемъ смотрятъ на тѣхъ, кто ихъ щадитъ, кто слишкомъ бережно обходится съ ихъ преклоненной волей, кто считается съ ихъ слабосиліемъ. Женщина проститъ, оправдаетъ, будетъ проклинать насиліе, но она не будетъ его не уважать: Вѣра "Гончарова -- не презирала Волохова, Татьяна -- Пушкина -- не читала бы наставленіе Онѣгину, если бы тотъ поступилъ съ нею, какъ съ отдающейся ему горничной; женщина на всѣхъ ступеняхъ общества, все еще, прежде всего, та женщина, изъ которой насиліе мужчины сдѣлало себѣ прислужницу, почитательницу, рабу, но не равноправную подругу. Такъ -- да простятъ намъ современныя женщины это сравненіе -- рабы и лакеи въ душѣ презираютъ господъ, которые съ ними за-панибрата и не достаточно барски обходятся съ ними. Такъ Наташа, въ пылу гнѣва, упрекаетъ Рудина въ томъ, что онъ струсилъ взять -ее, когда она вся безотвѣтно готова была отдаться ему: черта замѣчательная! Она не утерпѣла также, чтобы не попрекнуть Рудина трусостью передъ Волынцевымъ, хотя его нежеланіе отвѣтить въ чужомъ домѣ рѣзкостью на рѣзкость едва ли произошло отъ трусости.