-----

Мы уже говорили, что въ противуположность сдержанной Натальи, Елена является послѣ и до встрѣчи съ Инсаровымъ порывистой, нервной, впечатлительной. Ей двадцать лѣтъ и она вся подготовлена къ сильному чувству: она ждетъ, жаждетъ, ищетъ его. Ей начиналъ было нравиться непостоянный и подвижной, какъ воздухъ, художникъ Шубинъ, но онъ съ своей вѣтренностью не съумѣлъ удержать ее; она начинаетъ сближаться съ степеннымъ и честнымъ молодымъ ученымъ Берсеневымъ и уже подумываетъ "не онъ-ли?" и можетъ быть влюбилась бы въ него, если-бы самъ Берсеневъ, желая угодить ея склонности къ необыкновенному, не возбудилъ ея воображенія разсказами объ Инсаровѣ. Инсаровъ болгаръ. Когда ему было лѣтъ семь, мать его похитилъ какой-то ага и зарѣзалъ; отецъ хотѣлъ отмстить за жену, но попался и былъ разстрѣленъ; самъ Инсаровъ хочетъ не мести -- хочетъ освободить родину! Не достаточно ли такой обстановки, чтобы привлечь вниманіе впечатлительной, скажемъ прямѣе, романической дѣвушки? Сухая, нѣсколько жесткая, обыденно-простая наружность Инсарова мало соотвѣтствовала ожиданіямъ дѣвушки; не такимъ она воображала себѣ "героя". "Обаянія нѣтъ, шарму", говоритъ про него Шубинъ; но шармъ всегда является, когда хочешь его найти. Недогадливый Берсеневъ все описываетъ да восхваляетъ необыкновеннаго человѣка. Елена, выбравъ случай, сама распрашиваетъ Инсарова про трагическую смерть родителей, про его родину, планы, Инсарову воодушевляется и Елена слушаетъ съ пожирающимъ, глубокимъ и печальнымъ вниманіемъ: шармъ произошелъ, Елена влюбилась.

Влюбленная Елена дѣйствуетъ также, какъ и влюбленная Наталья: она не смотритъ на препятствія, она отдается вся любимому человѣку, но Инсаровъ человѣкъ молодой, цѣльный, не заѣденный рефлексіей -- и онъ беретъ Елену... впрочемъ, приведя все въ порядокъ, вступленіемъ въ законный бракъ.

Дальнѣйшая судьба Елены извѣстна. Она ѣдетъ съ мужемъ возстановлять болгаръ, но Инсаровъ въ Венеціи умираетъ. Тѣмъ не менѣе, Елена не возвращается на родину; она отдаетъ себя дѣлу мужа и пропадаетъ безслѣдно въ Болгаріи.

Еленою у насъ привыкли восхищаться и становить ее образцомъ русской дѣвушки. Елена, дѣйствительно, особенно послѣ Татьяны, Мери и Лизы, явленіе отрадное; она появилась въ то вромя, когда еще не разъяснился взглядъ на женское дѣло -- и ее признали идеаломъ. Теперь мы видимъ другія задачи для русской дѣвушки и должны свести Елену на ея настоящее мѣсто.

За Еленою считаютъ ту главную заслугу, что она первая взялась за дѣло и посвятила себя ему. Но такъ ли это? За свое ли дѣло взялась она? Сознательно ли выбрала его? Къ сожалѣнію, мы должны отвѣчать отрицательно. До появленія Инсарова Еленѣ не былъ никакого дѣла до болгаръ; она, вѣроятно, едва знала объ ихъ существованіи; она могла имъ сочувствовать, сожалѣть о нихъ, но идти ихъ освобождать, какъ она освобождала муху отъ лапъ паука, ей, русской дѣвушкѣ, разумѣется и въ голову не приходило. Распространяться объ этомъ излишне. Елена увлеклась дѣломъ, потому что это было дѣло большое, честное,-- но вмѣстѣ и романическое.

Наташа Ласунская увлеклась дѣломъ, о которомъ говорилъ Рудинъ, прежде, нежели увлеклась имъ самимъ. Оно и понятно: не совсѣмъ опредѣлительная, но увлекательная и сильная рѣчь о правдѣ, добрѣ и истинѣ не могла остаться мертвой для такой прямой и честной души, какъ ея; она справедливо видѣла въ Рудинѣ вождя, открывающаго новые пути и радостно отдавалась ему и его дѣлу. Рудинъ обманулъ ея ожиданія; онъ ей не далъ и не указалъ дѣла, но нѣтъ сомнѣнія, что слова его не остались безплодны, и многое отъ него слышанное она сама примѣнила впослѣдствіи къ жизни.

Елена напротивъ. Она увлеклась Инсаровымъ, какъ героемъ и хотѣла помогать ему, а не собственно дѣлу. Значеніе Инсарова есть значеніе политическаго дѣятеля: онъ предтеча ожидаемаго въ то время русскаго общественнаго дѣятеля, По той же причинѣ, какъ первая въ литературѣ дѣвушка, оцѣнившая значеніе общественнаго дѣла, подкупаетъ насъ и Елена. Но когда уясняется, что дѣло для Елены становится на второмъ планѣ, а главную роль играетъ увлеченіе человѣкомъ, то значеніе видимо измѣняется. Всякій, знакомый съ общественнымъ движеніемъ двадцатыхъ годовъ, могъ назвать памятныя имена русскихъ дѣвушекъ и женщинъ, пошедшихъ въ снѣга и каторжныя тюрьмы Сибири за своими мужьями и возлюбленными, которые, въ эпоху предшествующую нашимъ героинямъ или современную Софьѣ Фамусовой, пытались стать политическими вождями. Слѣдовательно, порывъ Елены не новъ, такія женщины были и задолго до нея. Но это нисколько не умаляетъ ея достоинства. Елена первая изъ литературныхъ героинь, послѣ періода глубоко нравственнаго упадка, напомнила намъ свѣтлые образы этихъ женщинъ, хотя все-таки это была не "новая женщина". Шубинъ правъ; "если-бы у насъ были люди, подобные Инсарову, не ушла бы отъ насъ эта дѣвушка" говоритъ онъ. Елена искала замѣчательнаго человѣка, человѣка цѣльнаго, человѣка дѣла, а главное дѣла большаго, а у насъ въ этомъ родѣ, кромѣ Курнатовскихъ, дѣятелей изъ училища правовѣдѣнія, иныхъ не представлялось. Если же и были у насъ дѣятели достойные, то ихъ дѣло было такое невидное, трудное дѣло, что Елена и не остановила бы на нихъ вниманія: она не дѣвушка мысли, она дѣвушка съ сильно развитымъ хотя и честно направленнымъ воображеніемъ."

Если-бы Берсеневъ, вмѣсто того, чтобы распространяться о зарѣзанной матери и разстрѣленномъ отцѣ Инсарова и его таинственныхъ исчезновеніяхъ и такой же дѣятельности, яснѣе разъяснилъ Еленѣ значеніе истиннаго героизма и невзрачнаго труда, которые намъ, русскимъ, особенно нужны -можетъ быть Елена взглянула бы иначе на Инсарова, можетъ быть она нашла бы, и отдалась иному труженику и не схоронила себя въ Болгаріи. Но это самопожертвованіе для страны чуждой и дѣла не роднаго, самопожертвованіе потому преимущественно, что это были страна и дѣло человѣка любимаго, дѣлаетъ болѣе чести сердцу Елены, нежели ея сознательному выбору. Впрочемъ, будемъ вполнѣ справедливы; мудрено ли было увлечься большой и яркой цѣлью честной, восторженной и любящей женщинѣ, когда кругомъ ея была такая мелюзга, духота и печальный мракъ. Мы не найдемъ ничего лучшаго, какъ привести здѣсь слова Добролюбова, которыми онъ оправдываетъ рѣшимость Елены. "И какъ хорошо, говоритъ онъ, что она приняла эту рѣшимость! Что въ самомъ дѣлѣ ожидало ее въ Россіи? Гдѣ для нея тамъ цѣль жизни, гдѣ жизнь? Возвратиться опять къ несчастнымъ котятамъ и мухамъ, подавать нищимъ деньги, не ею выработанныя и Богъ знаетъ какъ и почему ей доставшіяся, радоваться успѣхамъ художника Шубина, трактовать о Шеллингѣ съ Берсеневымъ, читать матери "Московскія Вѣдомости", да видѣть какъ на общественной аренѣ подвизаются правила въ видѣ Курнатовскаго и нигдѣ не видѣть настоящаго дѣла, даже не слышать вѣянія новой жизни... и понемногу медленно томиться, вянуть, хирѣть, замирать... Нѣтъ, уже если разъ она попробовала другую жизнь, дохнула другимъ воздухомъ, то легче ей броситься въ какую угодно опасность, нежели осудить себя на эту тяжелую пытку, на. эту медленную казнь... И мы рады, что она избѣгла нашей жизни и не оправдала на себѣ эти безнадежно-печальныя, раздирающія душу предвѣщанія поэта, такъ постоянно и безпощадно оправдывающіяся надъ самыми лучшими, избранными натурами въ Россіи:

Вдали отъ солнца и природы,