Снова замерло все в лесу и воздухе. Предутренний сон как будто одолел и природу. Гуще и темнее сошел предрассветный мрак, и эта темнота и это затишье тяжелее всех страстей ночных ложились на сердце. Но у Федюхи будто замерло сердце, он не чувствовал ничего, только напряженный слух его стал чуток, "ак у зверя дикого, только зрение его, привыкшее к темноте, стало зорко, как у птицы ночной, и он всеми силами прислушивался к тишине и всматривался в предрассветную мглу.
И вот далеко-далеко где-то послышалась ему тяжелая поступь, вот яснее и тихо она застучала по дороге, идущей от избушки. Смотрит он -- и что-то белое мелькает сквозь чащу ветвей и приближается. Затрепетал Федюха, как лист, затаил дыхание, вытянулся вперед и весь обратился в зрение... А кто-то близится, близится... и поравнялся с ним... И увидал Федюха, несмотря на мрак ночной, ясно и отчетливо он увидал... Крик злобы и отчаяния вырвался у него из груди, мгновенно поднятый нож блеснул у него в руке. Но чей-то испуганный конь рванулся вперед, чья-то тень быстро пронеслась мимо, и раздавшийся топот глубже и глубже уходил в лес, тише н тише доносился издали и неслышно замер.
На другой день, бледный и истомленный, очнулся Федюха дома. Перед ним стоял Антон, который давно выжидал его пробужденья и с этой целью даже неоднократно поталкивал его в бок.
-- Ну что?-- спросил Антип. -- Кого видел?
Федюха сначала постоял, что-то смутно припоминая, потом вдруг так тряхнул головой и курчавыми волосами, как будто за тридевять земель хотел отбросить какую-то тяжелую мысль, и махнул рукою на весь крещеный мир. Ничего не добился и ничего не узнал больше Антип, только с тех пор не подсматривал больше Федюха за Васеной, избегал с ней встречи и не говорил с ней, точно никогда и не знавал ее, да с той же поры, словно желая размыкать какое-то безотвязное горе, завихрился Федюха и закутил во всю ивановскую.
Прошла тяжелая страда и кончилась дожинками, прошли разные помочи для других работ: колотушки, потрепушки, супрядки51, но не было на этих помочах Васены,-- никто не звал ее, никому она не была нужна. Наступили и веселые капустницы62, гурьбой собиралась девки капусту рубить, полакомиться кочерыжками, и живо шла работа под веселую песню. Прошло Вздвиженье, шуба потянула с мужика кафтан53, и настал тот тяжелый месяц глубокой осени, в котором, как говорят крестьяне, только и добра, что пивом взял54.
Раз в эту пору сидела Васена перед своей избушкой на завалинке. Был ясный осенний день. Вдали голые поля чернели неприветливо, выжатая пашня, точно выстриженная борода, желтела торчащей соломой, обнажился ближний лес, и только изредка какой-нибудь одинокий красный лист трепетал на сухой ветке, точно чахоточный румянец на осунувшемся лице. Солнце светило ярко, но еще грустнее, под его лучом выдавались резкие, ничем не смягченные краски м без того грустного вида.
Васена вышла погреться на солнышко -- видно, плохо грела ее, бедную, молодая кровь. В самом деле, в лице у нее не было, как говорится, ни кровинки, но, бледное и похуделое, это молодое личико все еще было очень хорошо. Смуглота и печаль наложили на него легкие тени, темнокарие глаза стали будто больше, хотя и глядели как-то грустнее. На темнорусой голове Васены был красненький платочек, на плечах поношенная коротенькая шубенка, а в ушах довольно богатые для крестьянки серьги. Но все это было надето потому, что попалось под руку, надето не старательно, без мысли кому-либо нравиться. И кому, в самом деле, нравиться ей? В деревню она не ходит, и узкая тропинка к их избе почти заросла, травою; как прежде, на ней тяготела дурная молва, про нее ходили странные слухи, и маленький мир, в котором была замкнута и доселе жила она, оттолкнул ее с презрением. Грустно нести это иго общественного отчуждения и в лета зрелого возраста, еще грустнее и тяжелее ложится оно на молодую голову, гнетет и убивает расцвет той весны, когда так тепло и бойко бьется сердце, так и хочется весело и приветно броситься в полную жизнь свежими силами и встретить веселый и приветливый отзыв в людской толпе.
А он? Что ж он, этот таинственный и неведомый нам гость, который вдруг огненным метеором разразился лад головой молодой девушки, словно заколдованной чертой отделил ее от деревенского мира, позором и страшной молвой покрыл ее, -- что же он? Выкупил ли он своею любовью все, чего лишил Васену? Заставил ли он ее забыть всех, кто забыл и отверг ее? Что он дал этой бедной крестьянской девочке, у которой только и было добра, что красота да честное имя, -- красота, им разрушенная, имя, им опозоренное? Бог знает! Часто видали в последнее время Васену с заплаканными глазами. Радость и счастие не крушат и не сушат, и, видно, правду говорит народное поверье, что только жжет и изводит девку эта нечистая любовь...
Васена сидела на завалинке, взгляд ее бесцельно бродил по окрестности и был грустен и не оживлен, ничего она им не искала, никого не высматривала. Однако ж одно обстоятельство, не совсем обыкновенное в деревенской жизни, остановило на себе ее внимание.