Послѣ Онѣгина, въ литературныхъ произведеніяхъ долго не появляется представителя русскаго просвѣщеннаго общества. Пушкинъ пустился писать поэмы, драму, исторію -- изъ временъ минувшихъ (если не считать "графъ Нулинъ" и "Домикъ въ Коломнѣ"). Маріинскій рисовалъ по одному трафарету разныхъ Звѣздичей и Греминыхъ, а Кукольникъ -- какихъ-то необыкновенныхъ итальянскихъ художниковъ, обуреваемыхъ необыкновенными страстями. Правда, Гоголь, оставивъ сказки, вырвалъ живьемъ и бросилъ передъ изумленнымъ обществомъ кусокъ его собственнаго гнилаго мяса, поразительную картину его дряблаго прозябанія,-- но эта картина, была взята изъ жизни массы и большинства (что, впрочемъ, еще печальнѣе поразило людей здравомыслящихъ),-- а о болѣе развитыхъ слояхъ не говорила. Но самый тотъ фактъ, что люди съ огромными и посредственными талантами.-- большіе романы и малыя повѣсти, драма и комедія -- всѣ, точно по уговору, не говорили ни слова о передовыхъ людяхъ общества. о высшемъ уровнѣ его понятій. Этотъ самый фактъ характеристичнѣе всего обрисовываетъ то время, и мы едва-ли ошибемся, сказавъ, что гоголевскіе типы -- незабвенный Павелъ Ивановичъ Чичиковъ, помѣщики Маниловъ и Собакевичъ, подмигивающій прокуроръ, губернаторъ и предсѣдатель, составляющіе "губернію", и особенно служащіе и неслужащіе генералы Бетрищевы были истинными героями того темнаго времени.
Но общество, уже захваченное неотступнымъ движеніенъ западной мысли, не можетъ оставаться неподвижнымъ: мысль и самознаніе уже заронились въ немъ. Подъ давленіемъ враждебной этому движенію силы могутъ опуститься, какъ у Онѣгина, еще не крѣпкія руки, можно загнать мысль въ такія трущобы, что она годами не проявится изъ нея; общество можетъ нѣкоторое время довольствоваться такими милыми и благонамѣренными дѣятелями, какъ Чичиковъ и его пріятели чиновники и генералы; но если это общество не умерло окончательно, то ранѣе или позже живая мысль въ немъ пробьется и выйдетъ наружу. Такую пробившуюся мысль, такого человѣка, который снова критически отнесся къ себѣ и окружающей его жизни, мы видимъ въ романѣ Лермонтова.
Печоринъ является намъ не простымъ представителемъ развитаго кружка -- онъ является "героемъ своего времени". Когда боги въ древности нисходили къ смертнымъ, они окружали себя облакомъ. Герои многихъ романовъ имѣютъ тоже обыкновеніе окружать, себя нѣкоторою таинственностію. Печоринъ является на Кавказъ вслѣдствіе какой-то исторіи. Судя по его образу мыслей и послѣдующимъ занятіямъ, мы имѣемъ все основаніе предположить, что таинственная исторія, навлекшая на Печорина ссылку, была либо дуэль изъ-за свѣтскихъ пустяковъ, либо какой нибудь проступокъ самолюбиваго офицерика противъ дисциплины и фронтовика генерала, ибо Печоринъ въ высшей степени самолюбивъ. Не обладая никакими особенными качествами, ничѣмъ не заявляя ни своихъ способностей, ни своего высокаго развитія, Печоринъ, вслѣдствіе мелкихъ успѣховъ между еще болѣе мелкими людьми, воображаетъ, что онъ человѣкъ необыкновенный. Раздразнивъ, напримѣръ, жалкаго Грушницкаго, онъ порадовался этому, а потомъ ему сдѣлалось, грустно.
"Неужели (пишетъ онъ въ своемъ дневникѣ) мое единственное назначеніе -- разрушать чужія надежды? Съ тѣхъ поръ, какъ я живу и дѣйствую, судьба какъ-то всегда приводила меня къ развязкѣ чужихъ драмъ, какъ будто безъ меня никто не могъ бы ни умереть, ни придти въ отчаяніе? Я былъ необходимое лицо пятаго акта: невольно я разыгрывалъ роль палача или предателя. Какую цѣль имѣла при этомъ судьба?"
И чтобы скрыть эту выходку болѣзненнаго тщеславія, онъ, какъ не глупый человѣкъ, понимая всю ея смѣшную сторону, спѣшитъ предупредить другихъ и самъ подсмѣивается надъ собою.
"Ужъ не назначенъ ли я ею (судьбою) -- пишетъ онъ -- въ сочинители мѣщанскихъ трагедій и семейныхъ романовъ или въ сотрудники поставщику повѣстей, напримѣръ для "Библіотеки для чтенія"? Почемъ знать? Мало ли людей, начиная жизнь, думаютъ окончить ее, какъ Александръ Великій или лордъ Байронъ, а между тѣмъ цѣлый вѣкъ остаются титулярными совѣтникаии"
Не ясно ли вамъ, читатель, что господинъ, разсуждающій такимъ образомъ, самъ думаетъ, что онъ нѣчто въ родѣ Александра Македонскаго или лорда Байрона? Въ другомъ мѣстѣ, раздразнивъ нѣкую барышню. Печоринъ увѣренъ, что она проведетъ ночь безъ сна и будетъ плакать, и по этому случаю восклицаетъ: "Эта мысль достовляетъ мнѣ необъятное наслажденіе: есть минуты, когда я понимаю вампира!...а еще слыву добрымъ малымъ, и добиваюсь этого названія".
"Зачѣмъ я жилъ? спрашиваетъ далѣе себя Печоринъ. Для какой цѣли родился? А вѣрно она существовала и вѣрно было мнѣ назначеніе высокое, потому что я чувствую въ душѣ моей силы необъятныя. Но я не угадалъ этого назначенія; я увлекся приманками страстей пустыхъ и неблагородныхъ; изъ горнила ихъ я вышелъ твердъ и холоденъ, какъ желѣзо, но утратилъ на нихъ пылъ благородныхъ стремленій -- лучшій цвѣтъ жизни".
И этотъ Печоринъ -- своего рода Грушницкій, только болѣе умный, образованный и свѣтскій.-- былъ героемъ своего времени! Какъ посмѣялась бы надъ такимъ героемъ нынѣшняя бѣдная дѣвушка, едва заработывающая себѣ насущный хлѣбъ стенографіей или въ переплетной! Но въ то время Печоринъ былъ въ самомъ дѣлѣ героемъ своего времени. Въ немъ много для насъ смѣшнаго и жалкаго, но развѣ не много смѣшнаго и жалкаго просвѣчиваетъ уже теперь для насъ въ недавнихъ герояхъ, побѣждавшихъ почти современныхъ намъ дѣвушекъ? Герои (если не великіе дѣйствительно) всегда нѣсколько смѣшны и жалки: это ихъ участь.
Печоринъ былъ дѣйствительно героемъ, хоть и небольшимъ своего времени: такъ на него смотрѣли современныя женщины, передъ которыми онъ особенно геройствовалъ, такъ на него смотрѣли его пріятели и даже самъ авторъ.