Развитіе общества, какъ и всякое развитіе въ природѣ, подчинено однимъ и тѣмъ же законамъ: оно не дѣлаетъ скачковъ, ведетъ борьбу за существованіе и принаровливается къ мѣстнымъ условіямъ. То, что не подходитъ подъ эти условія -- вымираетъ, что возможно -- растетъ, чему привольно -- множится. Когда лучшіе люди онѣгипскаго времени были подавлены до совершенной апатіи и перемерли отъ хандры, за ними появились, съ одной стороны, Звѣздичи и князья Гремины, съ другой -- Чичиковы, Бетрищевы и вся ихъ стая. Критика въ большинствѣ была несовсѣмъ справедлива къ Марлинскому, упрекая его въ ничтожности его героевъ: Марлинскій былъ для своего времени человѣкъ прекрасно образованный и высокоталантливый и чтобы не распространяться объ этомъ, приводимъ отзывъ о немъ Бѣлинскаго:
"Мы уже говорили о критическихъ статьяхъ Марлинскаго и указали на нихъ, какъ на важную заслугу русской литературы, пишетъ онъ; съ такою же похвалою должны мы упомянуть и о собственно литературныхъ статькхъ, каковы: "Отрывки изъ разсказовъ о Сибири", "Шахъ Гуссейнъ", "Письма къ доктору Эрдманну, "Сибирскіе нравы Исыхъ". Во всѣхъ этихъ статьяхъ видѣнъ необыкновенно умный, блестяще образованный человѣкъ и талантливый писатель".
Прибавимъ къ этому, что самая біографія Марлинскаго, обстоятельства его молодости и ссылки доказываютъ, что онъ хотя и заблуждался, но смотрѣлъ на жизнь и ея нравственныя обязанности не съ точки зрѣнія Греминыхъ. Отчего же этотъ блестяще образованный и высокоразвитой человѣкъ употребляетъ свой талантъ на изображеніе Звѣздичей, и отчего эти описанія имѣли такой огромный и неоспоримый успѣхъ? Мы можемъ себѣ объяснить это только тѣмъ, что Звѣздичи и Гремины были дѣйствительными представителями своего времени и общества. Съ одной стороны они, Гремини, Стрѣлинскіе и Правипы -- эта пустота, одѣтая въ блестящій лоскъ богатства, свѣткости и салопнаго остроумія, съ другой -- Чичиковы, прокуроры, Бетрищевы -- эта плотоядному, хищничество, совершенно удобопримѣнившіяся къ своей средѣ во всей Своей грязи, не скрашенныя ни малѣйшей приправой, а такъ какъ Богъ ихъ уродилъ -- вотъ составъ того общества. И Гремины и Чичиковы существуютъ и процвѣтаютъ доселѣ; это плодущая сорная трава, отъ которой можно избавиться только сильною и тщательною обработкою почвы; но ихъ уже никто не описываетъ, они уже вылиняли, стушевались и не играютъ видной роли: ихъ затерли другіе типы. Не то было въ то время: это было ихъ царствованіе, ихъ блестящая пора; Гремины и Чичиковы, Правины и подмигивающіе прокуроры, они были велингтоніи и орхидеи той эпохи: не мудрено, что на нихъ обратилось вниманіе всѣхъ писателей, и если одни не въ состояніи были ослѣпить еще неиспорченное чутье гоголевской художественности, то другимъ удалось обмануть умъ и талантъ даже такого замѣчательно-развитаго человѣка какъ Марлинскій!
Очень естественно, что изъ среды Звѣздичей и Стрѣлинскихъ, которые имѣли за собою хоть чисто внѣшнюю развитость не могъ выйти типъ простаго здравомыслящаго человѣка; пробудившаяся черезъ поколѣніе сознательность, этотъ атавизмъ мысли, должна была явиться въ уродливой формѣ: она такъ и явилась. Еще въ Онѣгинѣ мы видѣли задатки болѣзни, которой страдалъ Печоринъ, или лучше сказать -- мы замѣтили въ Пушкинѣ ложность взгляда, развившуюся въ Лермонтовѣ. Еще Пушкинъ натягивалъ на своего героя нѣкоторыя таинственныя и необыкновенныя одежды, но Онѣгинъ сбросилъ ихъ, и вышелъ изъ подъ его пера простымъ смертнымъ; Печоринъ же совершенно серьезно облачился въ эти одежды и вышелъ магомъ, творящимъ чудеса надъ мечтатсьными женщинами и мущинами дюжинной работы. Но изъ подъ складокъ этого страннаго и смѣшнаго наряда проглядываетъ живой человѣкъ, изъ подъ напущеннаго на себя, для вящшей занимательности, страданія пробиваются дѣйствительныя и глубоко болящія раны; и эти то невыдуманныя и мѣстами, помимо воли автора, прорывающіяся черты влекутъ къ Печорину вниманіе, и спасаютъ его отъ участи Гремина и положенія Грушницкаго.
Существенная черта, отдѣляющая Печорина отъ двухъ названныхъ героевъ -- отъ блестящей пустоты и отъ смѣшнаго армейскаго ломанья -- есть пробивающаяся въ немъ на волю мысль, въ видѣ критическаго отношенія къ собственнымъ дѣйствіямъ. Передъ нами дневникъ Печорина, гдѣ онъ не только разсказываетъ происшествія изъ своей жизни, но часто, и съ любовью, останавливается надъ своей особою: судитъ, повидимому, искренно и безпощадно свои мысли и поступки. Мы приводили нѣкоторые отрывки изъ этого дневника: мы видѣли, что въ немъ Печоринъ драпируется не только передъ другими, но и самъ передъ собою, драпируется и въ страшное разочарованіе, и въ необыкновенную холодность, и убійственную жестокость; рядится до того, что иногда хочется сказать ему, какъ Чацкій Репетилову:
Послушай: ври -- да знай же мѣру.
Но среди добродушной лжи и искреннихъ заблужденій этого хвастливаго самораспятія проглядываютъ сужденія вѣрныя и мѣткія. Разумѣется мы смѣемся, когда Печоринъ, лишивъ дѣвушку сна, чувствуемъ наслажденіе вампира или говоритъ, что "изъ горнила страстей вышелъ твердъ и холоденъ, какъ желѣзо, но утратилъ на-вѣки пылъ благородныхъ стремленій". Однако это самое желаніе понять себя, толковать, хоть криво, свои поступки есть уже признакъ пробуждающагося сознанія. Оттого мы вѣримъ Печорину, когда онъ говоритъ: "Я взвѣшиваю, разбираю свои собственныя страсти и поступки съ строгимъ любопытствомъ, но безъ участія (будто бы?) Во мнѣ два человѣка: одинъ живетъ въ полномъ смыслѣ этого слова, другой мыслитъ и учитъ его". Это раздвоеніе и критическій разборъ всякаго пробуждающагося внутренняго движенія на языкѣ тогдашней философіи назывался рефлексіею. Въ наше время, когда философія возраждается въ видѣ "науки наукъ", когда мы допускаемъ ее какъ общій выводъ изъ данныхъ, добытыхъ точнымъ знаніемъ, любопытно привести сужденія, навѣянныя фолософіею того времени, усопшей философіей, основанной на болѣе или менѣе мудреныхъ измышленіяхъ. Къ тому же съ рефлексіею -- этою новою болѣзнью, замѣнившею хандру -- намъ придется часто имѣть дѣло, и потому мы выписываемъ любопытное сужденіе о ней Бѣлинскаго.
"Тутъ (т. е. при рефлексіи), говоритъ онъ, нѣтъ полноты вы въ какомъ чувствѣ, ни въ какой мысли, ни въ какомъ дѣйствіи: какъ только зародится въ человѣкѣ чувство, намѣреніе, дѣйствіе, тотчасъ какой-то скрытый въ немъ самомъ врагъ уже подсматриваетъ зародышъ, анализируетъ его, изслѣдуетъ вѣрна ли, истинна ли эта мысль, дѣйствительно ли чувство, законно ли намѣреніе, и какая ихъ цѣль и къ чему они ведутъ, -- и благоуханный цвѣтъ чувства блекнетъ, не распустившись, мысль дробится въ безконечность, какъ солнечный лучъ въ граненномъ хрусталѣ, рука, подъятая для дѣйствія, какъ внезапно окаменѣлая, останавливается на взмахѣ и не ударяетъ... ужасное состояніе! Даже въ объятіяхъ любви, среди блаженнѣйшаго упоенія и полноты жизни возстаетъ этотъ враждебный внутренній голосъ, заставляетъ человѣка думать
...въ такое время
Когди не думаетъ никто