и, вырвавъ изъ его рукъ очаровательный образъ, замѣнитъ его отвратительнымъ скелетомъ".
Въ самомъ дѣлѣ, состояніе прескверное! Это уже не апатія, когда человѣку не хочется ничего не только дѣлать, но и думать, не скука и хандра; тутъ человѣкъ занятъ безпрестанно собою и даже думаетъ въ то время, "когда не думаетъ никто". Это еще хуже. Извольте послѣ этого придушатъ мысль и заставлять человѣка исполнять, не думая, что приказано: вотъ оно что выйдетъ! Выйдетъ, что человѣкъ не только не перестаетъ думать, но дѣлаетъ изъ мысли свое единственное занятіе, думаетъ до того, что не можетъ отъ этого ничего дѣлать! Вы не вѣрите, а между тѣмъ эта штука была въ дѣйствительности, и, какъ увидимъ впослѣдствіи, при извѣстномъ состояніи общества повторяется и въ позднѣйшія времена: мало того, что она была, но послушайте въ какой она была чести, какъ отзывается о ней Бѣлинскій:
"Это состояніе сколько ужасно, столько же и необходимо. Это одинъ изъ величайшихъ моментовъ духа. Полнота жизни въ чувствѣ, но чувство не есть еще послѣдняя ступень духа, дальше которой онъ не можетъ развиваться... Переходъ изъ непосредственности въ разумное сознаніе необходимо совершается черезъ рефлексію болѣе или менѣе болѣзненную, смотря по свойству индивидуума. Если человѣкъ чувствуетъ хоть сколько нибудь свое родство съ человѣчествомъ и хотя сколько нибудь сознаетъ себя духомъ въ духѣ -- онъ не можетъ быть чуждъ рефлексіи. И нашъ вѣкъ, (прибавляетъ Бѣлинскій), есть по преимуществу вѣкъ рефлексіи... Естественно, что такое состояніе человѣчества нашло свой отзывъ и у насъ, но оно отразилось въ вашей жизни особеннымъ образомъ, вслѣдствіе неопредѣленности, въ которую поставлено наше общество насильственнымъ выходомъ изъ своей непосредственности черезъ великую реформу Петра".
Мы позволимъ себѣ несогласиться съ великимъ критикомъ, и думаемъ, что самъ онъ черезъ нѣсколько лѣтъ выразился-бы иначе. Мы не считаемъ нужнымъ опредѣлять, что такое рефлексія, но всякій, видѣвшій ее хотя на одномъ больномъ, какъ напримѣръ Печоринѣ, замѣтитъ, что это есть своего рода болѣзнь мысли, ея извращеніе. Мысль, повидимому, и корни пускаетъ ужасно глубоко, и на поверхности раскидывается, какъ лишай, а тежду тѣмъ въ ней недостаетъ существеннаго -- недостаетъ простаго здраваго смысла. Это извращеніе является отъ придавленности мысли, ея неправильнаго развитія, и винить въ этомъ надо не Петра Великаго какъ это дѣлали славянофилы, который ее разсаживалъ, лелѣялъ и давалъ возможный просторъ, а тѣхъ, кто ее стѣснилъ и мѣшалъ ея росту. Мы видимъ, что Печоринъ, хотя не былъ безчувственъ и твердъ, какъ желѣзо, но имѣлъ характеръ, былъ не глупъ и надѣленъ огромнымъ самолюбіемъ, которое есть само по себѣ большая сила, а при вѣрномъ направленіи можетъ принести огромныя услуги обществу.-- Вслѣдствіе этого Печоринъ не былъ апатиченъ, какъ Онѣгинъ, но онъ не зналъ, что дѣлать изъ своей силы и способностей, и тратилъ ихъ на грошовые успѣхи, не смотря на то, что думалъ о себѣ двадцать четыре часа въ сутки. Иногда кажется, что вотъ-вотъ онъ попадетъ на настоящую дорогу.
"Страсти, говоритъ онъ, ничто иное какъ идеи при первомъ развитіи: онѣ принадлежность юности сердца, и глупецъ тотъ, кто думаетъ ими цѣлую жизнь любоваться". "Идеи", говоритъ онъ въ другомъ мѣстѣ, "созданія органическія, сказалъ кто-то: ихъ рожденіе даетъ имъ форму и эта форма есну" д ѣ йствіе; тотъ въ чьей голов ѣ родилось больгае идей, тотъ больше другаго д ѣ йствуетъ, отъ этого геній, прикованный къ чиновническому столу, долженъ умереть или сойти съума, точно также какъ человѣкъ съ могучимъ тѣлосложеніемъ при сидячей жизни и скромномъ поведеніи умираетъ отъ апоплексическаго удара". Вы видите, что Печоринъ допытывается до правды, касается ея, но что въ его сужденіяхъ, несмотря на ихъ видимую глубину, или по крайней мѣрѣ замысловатость, недостаетъ здраваго смысла. Геній въ должности столоначальника гражданской палаты если умретъ, то не оттого, что у него не могли родиться идеи -- тогда почему-же бы онъ былъ геній,-- а именно потому, что безднѣ рождающихся идей не можетъ дать форму, осуществить ихъ, а еще вѣрнѣе, что онъ бы и не умеръ, а безъ правильнаго развитія и образованія принаровился къ средѣ, сдѣлался-бы геніальнѣйшимъ взяточникомъ, и пробрался немедленно въ высшія должности.
Такой же недостатокъ обдуманности и здраваго смысла мы видимъ и въ остальныхъ размышленіяхъ Печорина. Онъ спрашиваетъ себя: зачѣмъ жилъ, для какой цѣли родился, и не могъ понять, что всѣ живутъ потому, что родятся, и никакихъ особенныхъ назначеній никому не дается, а цѣли являются вслѣдствіе положенія и развитія личности и обусловливаются природными средствами, временемъ, средою, въ которой пришлось дѣйствовать и пр. Если бы онъ, Печоринъ, получилъ здравое развитіе, то не говорилъ бы, что вѣрно было ему назначеніе высокое, потому что онъ чувствуетъ въ душѣ необъятыя силы, а приложилъ бы эти силы къ чему либо полезному, и увидалъ бы объятны ли онѣ или нѣтъ. А мы въ немъ кромѣ его самолюбія и не видимъ іикакихъ силъ: вѣдь не сила же это торжество надъ Грушницкимъ, или побѣды надъ свѣтскими, ничего не дѣлающими женщинами, которыя только и ждутъ, чтобы ихъ кто нибудь побѣдилъ! Затѣмъ ропотъ, что онъ не угадалъ назначенія, увлекся приманками страстей пустыхъ и неблагодарныхъ и проч. Все это фразы: мы, не видимъ въ немъ ни страстей, ни твердости желѣза. Мы видимъ просто человѣка, не получившаго никакого прочнаго, основательнаго развитія, не утратившаго пылъ благородныхъ стремленій, а просто ихъ не понимающаго!
И вотъ герой, смѣнившій Онѣгина! Онѣгинъ понималъ "благородныя стремленія", онъ пытался ихъ осуществить, брался за перо, за книги, за улучшеніе быта крестьянъ. Онъ не задавалъ себѣ глубокомысленныхъ вопросовъ: зачѣмъ дана ему жизнь, и каково было его высокое назначеніе; но понималъ, что жизнь его такъ, какъ она сложилась, не нужна никому и тяготитъ его самаго, что она "даръ напрасный, даръ случайный"; Онѣгинъ и радъ бы былъ дѣлать, что нибудь, но съ своими силами и требованіями въ окружающей его обстановкѣ не находилъ возможности что либо дѣлать, и -- безнадежно опускаетъ руки. Печоринъ говоритъ про свои силы, и ни къ чему не прикладываетъ ихъ, хуже того, прикладываетъ ихъ къ такимъ дѣлишкамъ, борется съ такими людишками, что высказываетъ совершенное непониманіе "благородныхъ стремленій", и даетъ намъ все право думать, что если-бы онъ осуществилъ то, что считалъ "благороднымъ стремленіемъ", то вышло бы что нибудь весьма уродливое. Но мысль шевелится въ немъ и какъ голодный червь его гложетъ. Въ чертей онъ не вѣритъ, но вѣритъ въ какія-то демоническія силы; онъ чувствуетъ, что сдѣлался жертвою страстей пустыхъ и неблагодарныхъ, по просту измельчалъ размѣнялъ на гроши, и растратилъ на тряпки свои силы и способности, но драпируется въ эти тряпки, въ своя мелкіе пороки.
И ненавидимъ мы, и любимъ мы случайно,
Ничѣмъ не жертвуя ни злобѣ, ни любви
И царствуетъ въ душѣ какой-то холодъ тайный,