-- Когда любишь, -- отвечал он, пожав плечами, -- то не задаешь себе вопросов и целей: любовь сама себе цель. Впрочем, если бы я и имел какие-нибудь предположения, то должен сообщить их Наталье Дмитриевне и сообразоваться с ее желаниями, а я на это не имел ни времени, ни случая.
Соковлин все время не спускал глаз с Комлева и следил за движением каждого нерва на его лице, точно в первый раз он видел его. Он думал, как Наташа будет целовать это лицо.
-- Я полагаю, -- продолжал Соковлин тем же тоном, когда тот кончил, -- что вы не принадлежите к тем... очень юным или всегда юным господам, которые смотрят легко на подобного рода вещи или просто никак не смотрят на них. Я думал, что прежде нежели разрушать семейное счастье, или, если вы не допускали его, то по крайней мере прочное общественное положение любимой женщины, -- вы подумали, чем можете заменить ей его.
-- Как же вы хотите, -- мягко возразил Комлев, -- чтобы я распоряжался судьбой замужней женщины, не спросив ни ее намерений, не зная, наконец, ваших, от которых она более зависит, чем от меня?
-- Хорошо-с! -- сказал Соковлин. -- Я вам скажу мои намерения. Чтобы ничем не стеснять Наталью Дмитриевну, я буду хлопотать о разводе с ней. Когда получу его, вы на ней можете жениться. Так-с? -- спросил Соковлин.
Комлев с минуту подумал.
-- Я на ней не женюсь, -- твердо сказал он.
-- Это отчего? -- быстро вставая, спросил Соковлин, и вся кровь бросилась ему в голову. -- Вы, значит, не уважаете ее?
-- Напротив! Я никому не уступлю в уважении к ней, но тем не менее не женюсь, -- тоже вставая и заложив руку за борт сюртука, сказал Комлев.
Соковлин вопросительно посмотрел ему в глаза.