-- Не женюсь потому, -- спокойно продолжал Комлев, -- что женитьба и любовь, по-моему, две вещи разные. У меня есть свои убеждения о браке, и они вам известны. Я жениться не располагал и теперь не вижу причин изменять свои намерения.
-- Вы находите, что гораздо удобнее любить чужую жену, не принимая на себя никаких обязательств? -- спросил Соковлин, прищурив глаза и впиваясь в Комлева взглядом. -- А муж между тем прикрывает ее бесчестье. Флаг прикрывает товар -- не правда ли?
И в глазах Соковлина сверкнула злобная ирония.
-- Нет-с, не так! -- с твердым убеждением возразил Комлев, стараясь казаться как можно покойнее. -- Я полагаю, напротив, что нет ничего неудобнее и -- поверьте -- тяжеле, как любить несвободную женщину, особенно когда не имеешь права не уважать ее мужа. Но не теперь, когда вы видите, к каким безвыходным положениям могут привести обстоятельства в деле чувств, можете вы требовать от меня обязательств. Послушайте, Сергей Иваныч! Я хоть невольно, но стал на вашей дороге и знаю, чего вам это стоит... Вы имеете полное право ненавидеть меня... Извиниться мне было бы смешно, да и не в чем ... Вы, может быть, желаете, чтобы один из нас не жил?
У Соковлина точно искра какая-то зловещая вспыхнула в глазах, но тотчас же и потухла. Он вместо ответа пожал только плечами, как будто хотел сказать: к чему? да и что из этого?
-- Я знаю, что должен быть снисходителен даже и к горьким словам, -- продолжал Комлев. -- Но... они нейдут между нами. Я понимаю, что должен сделать все... что могу... (Комлев затруднился в выражении.) чтобы оградить ваше имя...
Соковлин посмотрел на него снисходительно, мягко даже, но таким взглядом, которым взрослый смотрит на лепет младенца. Комлев невольно остановился.
-- Нет, вы меня не понимаете, -- сказал Соковлин тихо, но совсем упавшим голосом. -- Я столько теряю тут, что об моем имени мне нечего думать, да и она никогда не уронит его. Нет, я приехал говорить с вами о той, которая мне дороже себя и которую вы лишаете семьи, спокойствия, уважения... Я не о себе приехал говорить, -- добавил Соковлин, и в словах его было столько глубокого, безвыходного горя, что Комлев невольно опустил глаза.
-- Хотите, -- нерешительно сказал Комлев, весь покраснев, и в горле что-то сдавило его, -- хотите, я готов уехать! Но она?
Соковлин смутно посмотрел на него и долго не отвечал.