-- Переговорите с ней! -- проговорил он наконец, не глядя на Комлева, как-то вскользь, как будто про себя, и не то было это дозволение, не то настояние, не то просьба.
Он повернулся и поспешно, сконфуженно вышел.
-----
Соковлин возвращался к себе как растерянный. У него не было ни одной определенной мысли, в голове что-то шевелилось, кружилось смутно, но не связывалось, не выяснялось. Он только помнил свои последние слова и несколько раз машинально повторял про себя: "Поговорите с ней".
Он очнулся, когда экипаж остановился у его подъезда. Он вышел, спросил встретившего его слугу: "Что барыня?" и, не расслыхав ответа, велел спросить, можно ли пойти к ней. Слуга ушел, а он стал похаживать по зале, как будто был в чужой приемкой и ждал выхода очень большой особы. Чрез несколько минут, вместо ответа, дверь из Наташина кабинета отворилась, и она сама показалась в ней.
Наташа была очень бледна и слаба, но не так безжизненна и подавлена горем, как прежде. Напротив, она была в тревожной подвижности. Вся взволнованная, она сделала несколько шагов навстречу мужу и остановилась, опираясь на кресло, стоявшее на средине комнаты.
Боже мой! Сколько смущения и стыдливости было в этой встрече мужа с женою! Отражая до последних сил удар, падавший на их счастье, и теперь невольно склоняясь под его тяжестью, разве они делали бесчестное дело? Но понятия, всосанные с молоком матери, но весь строй окружающей жизни и общественных условий, как хор угрюмых и злобных старух, восстают и смущают своими криками те побуждения, которые не ладят с их правилами.
Не имея сил начать прямо с дела, Соковлин обратил внимание на слабость Наташи.
-- Зачем вышла? Зачем? Тебе надо успокоиться,-- хлопотливо, с озабоченностью няньки говорил Соковлин. -- Сядь по крайней мере.
Наташа опустилась в кресло, у ней в самом деле подкашивались ноги.