-- Н-нет. Мы здесь с ранней весны, -- сказала девушка неторопливо, как будто боясь хотя бы из вежливости сказать неправду.
-- Но, может быть, вы хотели отдохнуть от городской жизни и еще не принимали и не выезжали, -- сказал Соковлин, чтобы поправиться.
-- Напротив, мы были у всех знакомых, и у нас многие были, -- отвечала она и зарумянилась еще более.
Если бы светская девушка так упорно не давала собеседнику случая выпутаться из неловко поставленного вопроса, тот бы мог счесть это или холодностью или желанием немножко наказать за поздний приезд, но Соковлин видел, что эти ответы были сказаны потому только, что это была правда; от него не укрылось и то, что девушка сама чувствовала, что эта правда не совсем идет тут, и смущалась ею, но, несмотря на то, не умела или не хотела смягчить ее.
-- В таком случае, -- сказал Соковлин, -- виноват я сам или, лучше сказать, моя нелюдимость, благодаря которой я ничего не знал. Впрочем, я сам и наказан, -- прибавил он.
-- Чем же? -- спросила она нерешительно.
-- Да тем, что лишал себя большого удовольствия.
Соковлин чувствовал и сказал это так искренно, что девушка и не приняла фразу за любезность.
-- Какое же лишение? Ведь вы нас и не знали, -- сказала она, подняв ресницы и взглянув на Соковлина таким наивно-любопытным взглядом, как будто прямо хотела спросить его: "Что это? Вы, кажется, солгали?"
Соковлин это понял и улыбнулся.