Старик таинственно наклонился и сказал сдержанным шопотом:
-- Барыня приехали!
-- Может ли быть?! Как? Когда? -- вскочив, спрашивал Соковлин.
Игнатьич приподнял палец, прося молчания, и Соковлин замер на месте.
-- Не приехали, а пришли! -- тихо, таинственно продолжал старик. -- Вижу я, кто-то крадется пешком из калитки на заднее крыльцо, я и сошел. Вижу -- взошла в детскую... Глядь -- барыня! И только Арине шепчет: "Молчи!"
-- Где же она теперь? -- тоже тихо, но дрожащим голосом спросил Соковлин.
-- Да там же, в детской, -- отвечал Игнатьич.
Едва старик договорил эти слова, как уже Соковлина не было в комнате. Он вошел в темный коридор и тихо пробрался к детской. Дверь в нее была неплотно притворена, и Соковлин остановился у нее. Ему нужно было дать себе хоть несколько мгновений, чтобы успокоиться. А между тем он мог видеть, что делалось в смежной комнате.
Наискось у стены стояла кроватка, в которой спал Андрюша. Держась за нее одной рукой, перед ней стояла женщина в салопе и дорожном капоре42. Лица ее, наклоненного над кроваткой, не было видно, но Соковлин, только взглянув на нее, сильно прижал руку к сердцу, чтобы умерить его боль и биение. Перед Наташей в ночном чепчике на растрепанной голове и каком-то шлафроке44 стояла Аринушка: она держала в одной руке свечу, а другой заслоняла ее свет от головы спящего ребенка. Сама она, не спуская глаз, смотрела на свою барышню. Свеча слабо дрожала в ее морщинистой руке, и весь отраженный свет колебался на изрезанном мелкими морщинами лице.
-- А что Сергей Ивапыч? -- тихо спросила Наташа и повернула голову.