-- Ну, этак-то лучше. Вот тут, к огоньку. А то где это видано -- с дороги да и не согреться! -- уходя, ворчала Марья Савишна и через минуту сама принесла, переваливаясь, поднос со всем прибором, и тотчас же явился уже приготовленный какими-то судьбами и кипящий самовар.
Наташа не допила еще чашки, как в дверях показалась Аринушка, неся на руках Андрюшу.
-- Проснулся, мой голубчик, -- еще издали запела она. -- Разгулялся совсем, услыхал, что мама приехала, только и говорит: "К маме пойду". Ну, узнал, кто это? -- спрашивала она, держа ребенка перед трепещущей от радости и волнения Наташей.
Ребенок посмотрел с недоумением своими большими черными глазенками несколько мгновений на Наташу. -- Мама! -- сказал он и протянул к ней ручонки.
-- Радость моя!-- воскликнула Наташа и, схватив сына, засыпала его поцелуями и слезами.
Наташа тоже похудела за это время, синие жилки проступили сквозь побледневшую кожу висков, но от дороги и волнения румянец широко играл на лице. Особенно худоба заметна была круг рта и в подбородке: они утратили свою нежную округлость, как будто поиздержались немного. Но в общем она не потеряла от этого: она стала милее, женственнее, более нежности обещали эти похудевшие уста.
Наташа отпустила няньку и сперва развлекала ребенка расспросами, потом убаюкивала нежными именами и ласками. Соковлин рассказывал про него, про маленькие перемены и происшествия (разумеется, не с Охвостневым), которые случились без нее в доме или дошли до него слухами. Но разговор не клеился по весьма простой причине: Соковлин мог только рассказывать, а не расспрашивать, Наташа спрашивала, но не могла говорить про себя.
Соковлин с любовью глядел на жену и ребенка. Он уже отвыкал от мысли видеть когда-нибудь восстановленным свое семейное -- если не счастье, то спокойствие, и то, что было перед его глазами, было так нежданно, что наполняло измученную горечью душу отрадным и теплым чувством. Туча уходила назад, и снова солнце начало проглядывать сквозь разорванные облака. Но смотря на возвратившуюся жену, замечая на ее милом и дорогом для него лице все легкие изменения, которые это время положило на нем, не думал ли он, что эти похудевшие уста утратили свою свежесть на страстные ласки, не видал ли он на них следов чужих поцелуев?
Было далеко уже за полночь, отрывочный разговор упадал и смолк, огонь снова гас в камине, и ребенок, убаюканный ласками, уснул на коленях Наташи.
-- Я отнесу его, -- шепотом сказала она.