И в первый раз после многих, может быть, счастливых, но тревожных дней она почувствовала под собой твердую почву. В первый раз она почувствовала на душе успокоительное дыхание тихого нескрываемого счастья. И так ново и дорого было ей теперь это чувство, так отрадна была ей надежда и возможность выйти снова на прямую дорогу, что она только повторила: "Я так рада, так..." и, не договорив, закрыла лицо руками и рыдала, рыдала горячими слезами раскаяния, благодарности и счастья.
Соковлин не останавливал, не унимал ее: он чувствовал, что ей нужны эти омывающие искупительные слезы. Он только смотрел на нес и слыхал, как у самого по щекам медленно катились тоже слезы.
Между тем в доме все засуетилось и задвигалось. Вскоре в кабинет принесли дрова в камин, свечи, Наташа стала успокаиваться, и притом слезы ее вытекали от таких нежных и сокровенных душевных движений, что одно присутствие постороннего человека, как прикосновение к листам "не тронь меня", сжимало и прекращало их источник.
Слуги и горничные здоровались с барыней. Между ними неслышно явился и Игнатьич в тех же валенках, и поздоровавшись, хитро прибавил:
-- Как это вы, сударыня, подкрались к нам? Мы и не слыхали ничего!
Явилась и старая ключница Соковлина, толстая и раздражительная Марья Савишна, низко поклонилась и расцеловалась с Наташей и, как та ни прятала свою руку, все-таки ее вытребовала.
-- А куда самовар прикажете подать?--спросила она, верная своим обязанностям.
-- Да зачем самовар? Не надобно, Марья Савишна,-- отвечала Наташа.
-- Как это не надобно? Где это видано! С дороги перезябли -- да самовару не надобно!-- обиженно воскликнула она.-- Да вы, чай, и ноги-то промочили, да это еще и не согреться?
-- Ну, хорошо, хорошо, подай сюда, -- сказала Наташа.