Раз Комлев ушел с утра и долго не возвращался. Я не ждала его нетерпеливо, не тосковала и не роптала. Я скучала, и скучала не по нем. Тогда эти мысли явились мне, и туман стал падать.
Я удивилась той поражающей быстроте, с которой новый взгляд выяснился во мне, новые мысли рождались, зрели и крепли в убеждение, как будто ладало наскоро сложенное здание, из которого выпал один камень. Так при мне раз перед Hotel de Ville ломались щиты и подмостки ярко горевшей накануне иллюминации. Когда Комлев возвратился вечером домой, он нашел дверь моей комнаты запертою.
На другой день был какой-то праздник. Комлев был свободен и располагал весь день провести оо мною. Я ничего не говорила ему о своем предположении, я сама хотела еще проверить себя.
День был славный. Мы провели его, как проводят влюбленные парижане, работающие порознь целую неделю, а в воскресенье задающие себе праздник. Мы катались, гуляли, обедали у Филипа, были в опере. Весь день мы были вдвоем. Комлев был весел, в отличном расположении, как редко, но я смотрела на него уже другими глазами, так что он спросил меня раз, отчего я сегодня какая-то странная. Действительно, мне было странно мое положение.
Когда мы воротились домой, я сказала ему:
-- Страсть прошла и для меня, и для тебя. Между нами не было другой связи и других причин жить вместе: расстанемся!
-- Это что значит? Отчего это пришло тебе вдруг в голову?-- спросил он с удивлением.
-- Я это чувствую, -- отвечала я. -- Других причин и убеждений тут не нужно, и я решилась ехать.
-- Как знаете! Вы свободны, -- сказал он и вышел. Он был более оскорблен и удивлен, чем огорчен.
На другой день он спросил меня, не передумала ли я. Я отвечала, что нет, и просила его позаботиться о моем отъезде. Тогда он переменил тон и просил меня просто дружески сказать ему, не огорчил ли меня чем невольно, предлагал переменить образ жизни, если он мне не нравится, сказал, что он готов, если я хочу, бросить занятия и ехать, куда мне вздумается.