-- Ах, уж как меня подарил ты сегодня, Сергей... все забываю отчество, прости меня, старуху. Да что это я и ты вам говорю, совсем забываюсь!
-- Сделайте милость, и не изменяйте! Это мне напоминает доброе старое время, -- сказал Соковлин, улыбаясь с добродушной иронией.-- Мне, ей-ей, вы этим доставляете удовольствие, я думаю, что я моложе.
И в самом деле, Соковлину нравилось это бесцеремонное, но искреннее добродушие своей старой знакомой; он так отвык от него, что оно ему было ново и вместе будило давно уснувшие воспоминания, давно прошедший век.
-- Да ведь я и сама не знаю, как это у меня сделалось. Право, точно дорогого родного тебя встретила. Ведь с матушкой-то твоей как жили-то, лучше родных. Да что родные-то, Сергей, какие нынче родные! Вот хоть бы у меня: Василий Данилыч. Брат ведь двоюродный, а ведь только грех один осуждать, прости, господи...
И Татьяна Григорьевна махнула рукой. Она взяла в рот кренделек и поневоле должна была замолчать.
Соковлин видел, что дело опять клонится к драме, воспользовался паузой и заговорил о цели поездки.
-- А у меня к вам, Татьяна Григорьевна, просьба есть, -- сказал он.
-- Что, голубчик, что такое? -- спросила она несколько беспокойно. -- Я все, что могу...
Соковлин объяснил ей желание купить луга. Татьяна Григорьевна несколько затруднилась.
-- Ну, это уж я не могу тебе сейчас сказать, надо мне с Феоктистом поговорить, он у меня уж всем этим распоряжается: нельзя ведь, Сергей... ведь дело женское... Ну, а он у меня, ты знаешь, какой усердный и честный, так уж я им довольна, право! (А Соковлин и не слыхал ни про какого Феоктиста). Без него бы просто пропала. Его теперь нет, он в поле, а вот к вечеру приедет. Да ведь ты у нас денек-то пробудешь?