-- Ну, это пройдет, -- сказал Соковлин.
-- Ты думаешь, пройдет?-- спросила Татьяна Григорьевна, поглядывая заискивающим и боязливым взглядом, как будто ждала решения своей судьбы.
-- Непременно пройдет! Теперь года Натальи Дмитриевны переходные: она не то ребенок, не то девушка, а в это время в них бывает много еще странного, полудетского, взгляд не установился.
-- Дай бог, дай бог! Я и сама так думаю. Ну, вот еще другая странность: никакой она неправды, то есть не то что лжи, а так, ну, сам знаешь, на свете иногда и не то скажешь, что думаешь, -- так выносить не может, вся так и вспыхнет.
-- Ну, от этого дай бог и не вылечиваться, -- сказал Соковлин.
-- Ах, нет, Сергей! Оно, слова нет, прекрасно, чистая, значит, душа. Да ведь нельзя. Ведь с людьми жить-то, Сергей. Уж и не знаю, как это она будет в свете...
И Татьяна Григорьевна опять задумалась.
В это время вошел слуга с подносом, на котором стояла чашка для хозяйки, стакан для гостя с кофеем, сливочник, масло и целая груда сухарей, крендельков и лепешечек.
-- Что это Аринушка меня балует -- ведь я уж пила! Ну да выпить разве для такого гостя, -- сказала Татьяна Григорьевна, страстная охотница до кофею. -- А крендельков-то, Сергей? Это у меня особенно пекут, в книжечке вычитала -- рассыпчатые.
Соковлин, охотник до домашнего печенья, не заставил себя просить и принялся расправляться с кренделями довольно исправно. Татьяна Григорьевна, принимаясь со своей стороны за кофе, не могла однако ж умолкнуть.