-- Скажи, скажи там Аринушке. Что это она? Все сама, Сергей, все сама должна посмотреть. Вот Талинька только. Ну да ведь почти дитя. Какая же она еще хозяйка? Где в саду погуляет, где поработает да почитает. А уж читать-то, читать-то как любит! Иногда ночи засиживается. Что это нынче за молодежь, Сергей... право! Мы, бывало, только бы потанцевать или понарядиться, а нынче все работают да учатся. Вот и Талинька -- тоже. Э-э! Хе-хе!
-- Ну, вам грех, кажется, быть ею недовольной, -- сказал Соковлин.
-- А что? -- с любопытством спросила Татьяна Григорьевна. Лицо ее повеселело: она знала, что скажут похвалу Талиньке, и не могла отказать себе в наслаждении услыхать ее.
-- Не будь я почти старик, а Наталья Дмитриевна почти ребенок, так я бы не смел сказать, но теперь не могу скрыть: я редко видал такую прелестную девушку.
-- Право? Ты не льстишь, Сергей? Ведь ты, голубчик, видал много на свете -- ну что, как она?
-- Да я вам искренно повторяю, что я мало видал девушек -- не говорю про красоту -- от которых бы веяло такой прелестью!
Лицо Татьяны Григорьевны сияло добродушнейшей радостью.
-- Правда! Правда, Сергей! Хорошенькая. Да что красота -- а вот сердце-то, сердце-то какое! Ангел ведь просто! Уж не знаю, за что меня бог и наградил ею. Только и молюсь, чтобы сохранила ее царица небесная...
У нее навернулись слезы, голос начало перехватывать, но она торопливо утерла глаза, справилась и сквозь слезы засмеялась.
-- Что это я, право, свою дочь расхваливаю! Ты прости меня, Сергей... Я ведь, право, с тобой как с родным, не могла удержаться. Люблю ее уж очень. Ведь она у меня как перст одна. Только одно меня огорчает: дика ужасно. Это на бал к губернатору -- ну, звали непременно, да и надо же вывезти, ведь семнадцатый год,--так точно на казнь везти! Приехала оттуда -- нет, мама, говорит, этой пытке вы меня не подвергайте.