Татьяна Григорьевна была, кажется, приятно удивлена, найдя одних Соковлина с Наташей.
-- Вот они где! И вдвоем! Сергей, прости, пожалуйста, старуху, что оставила вас с дикаркой-то моей. Да где те вертопрахи-то? Чай, скучали вы с ней?
-- Напротив, я не видал, как и время прошло; я так увлекся и разораторствовался, что заговорил совсем Наталью Дмитриевну.
В самом деле, поглядя на Наташу, можно было поверить его словам. Ее разгоревшееся лицо, как после сильного одушевления, начало принимать утомленное выражение; на нем словно ходили какие-то тени мысли; она была рассеянна и даже не возразила Соковлину.
-- Ну, полно, полно, Сергей, уж ты заговоришь! Да тебя, чай, как книгу, только надо слушать. Что, дружок мой, -- сказала Татьяна Григорьевна, обращаясь к дочери, и, нежно улыбаясь, приложила руку к ее щеке, -- вишь как разгорелась, милая. Поди-ка, милая, напой нас чаем.
Татьяна Григорьевна, зная робость дочери, кажется, нарочно услала ее, чтобы дать ей отдохнуть и оправиться от глаза-на-глаз с незнакомым человеком.
-- Ну что, Сергей, скажи, голубчик, по правде, что, не глупа Талинька? -- спросила она по уходе дочери и, подняв глаза с некоторым подобострастием на Соковлина, ждала от него ответа, как от оракула.
-- По правде сказать, она не очень развита, -- отвечал Соковлин, -- но у ней замечательные любознательность и жажда во всем доискаться правды и ответа. Вы мне позволите прислать ей кое-каких книг, а после мы с ней, при случае, потолкуем об них.
-- Ах, родной, сделай милость, по гроб обяжешь! Да скажи, не нужно ли выписать каких, я с радостью денег не пожалею.
-- Нет, у меня есть, -- отвечал, невольно улыбнувшись, Соковлин. -- А что понравится ей, так можно после.