Вскоре явились и мадмуазель Кадо с Охвостневым, ходившие, как сознался последний, в оранжерею воровать персики. За чаем разговор был веселого и довольно легкого свойства. При некоторых довольно прозрачных рассказах и намеках Охвостнева мадмуазель Кадо смеялась; Татьяна Григорьевна только говорила: "Полно, полно, экой враль!". Но Талинька нисколько не смущалась: она была так чисто и счастливо создана, что все грязноватое скатывалось с нее, как вода с мрамора. Она очень серьезно хлопотала с чаем и с какой-то особой заботой и уважением занималась стаканом Соковлина и подавала ему его.
Напившись чаю, Соковлин собрался ехать. Оказалось, что Феоктист еще не приходил, да и консультация с ним потребовала бы, вероятно, много времени. Он попросил Татьяну Григорьевну прислать ему ответ.
-- А вам, Наталья Дмитриевна, если угодно, я пришлю книги, -- сказал он, раскланиваясь с нею.
-- Пожалуйста, -- отвечала она, зарумянившись.
-- Да чего присылать-то, Сергей, привози-ка лучше сам. голубчик, да потолкуй с ней. Право! -- говорила Татьяна Григорьевна, провожая его до прихожей. -- А уж с лугами-то мы как-нибудь сладим,-- прибавила она вполголоса, точно обещая взятку. -- Уж уважу тебе, только с Феоктистом поговорю.
Соковлин улыбнулся, и всю дорогу эта веселая улыбка не сходила с его лица.
Уже темнело и густая белая роса стлалась над травой, когда его большой деревянный дом как-то одиноко высунулся при въезде в деревню и скучно смотрел своими темными окнами. А в это время в едва освещенной сумерками гостиной Любаниных Татьяна Григорьевна, оставшись одна с дочерью, спрашивала ее:
-- Ну что, Талинька, о чем вы говорили с Соковлиным? Каков он был с тобой?
-- Ах, мама, какой он умный! -- тихо сказала Талинька и припала смущенным и зарумянившимся лицом к плечу матери.