Барин покурил еще, пуская дымок сигары и посматривая в окно. Два ряда плотно построенных, довольно зажиточных изб тянулись вправо и влево длинной, суживающейся вдали перспективой. Прямо перед окнами был ветловый кустарник и запущенный лес. Погода стояла серенькая; на черноземной улице была вязкая грязь. Стадо недавно остриженных овец гналось домой; грязные, иззябшие, они с блеянием бежали на мостик; позади, подпрыгивая на трех ногах, плелись хромые; два мальчишки-пастуха подгоняли их, громко хлопая длинными кнутами, от которых при всяком ударе летела мокрая пыль.
Барин хотел было почитать, развернул какой-то журнал, но потом опять закрыл; ему надоело сидеть.
-- Эй! -- крикнул он.
Никто не отзывался.
-- Эй, кто там? -- он взял колокольчик и начал звонить.
-- Кого вам? Нет никого, все разбежались, -- высунув голову из двери, сказала толстая раздражительная старуха лет под шестьдесят.
-- Что Игнатьич делает, Марья Савишна? -- спросил барин.
-- Что делает -- чаем наверху надувается! Что ему больше делать!
Вдали послышался скрип ступенек на лестнице и потом шаги.
-- Вот он, легок на помине. Поди! Чай, уж раздуло от чаю-то! Барин спрашивает, -- сказала старуха и скрылась, продолжая ворчать.