-- Нет, вы не повторяйте этого! Зачем? Зачем? -- с нежным укором торопливо перебила она. -- Я виновата, что и спросила вас. Но, видите ли, меня мучила мысль, что, может быть, нечаянно, невольно я сделала вам что-нибудь неприятное... Вы мне скажите только, я тут ни в чем... ни в чем не виновата? -- голос Наташи робко замирал, и последние слова были едва слышны.
-- Ни в чем, -- тихо сказал Соковлин. И они опять замолчали.
И целый рой поднятых и невысказанных чувств тяжело носился над ними в этом натянутом молчании. Соковлину наконец стало невыносимо это положение и совестно за свою слабость. Сделав все усилие воли, он решился выйти из него. Невольно чуть слышно вздохнул он и обратился к Наташе, чтобы сказать ей несколько спокойных оправдательных слов, но -- один взгляд на нее изменил его мысли и вывел из того твердого и замкнутого в себе положения, в котором он хотел остаться. Уклончивость Соковлина, нежелание его откровенно высказаться ей глубоко огорчили Наташу. Она была бледна как полотно, и в первый раз он заметил на ее лице какое-то не детски серьезное выражение. Это лицо молча обвиняло его за его оскорбительное недоверие: в нем были видны подавленные слезы досады и оскорбленного чувства, которые накипают внутри, белый чистый лоб точно потемнел, глаза смотрели пристально вперед, веки сжаты, как будто она не пускала ими готовые брызнуть слезы. У Соковлина сердце за колыхнулось: ему же приходилось оправдываться и утешать. Но этого он не мог. Он только почувствовал, что надо ему говорить, говорить уже не с девочкой -- говорить прямо и откровенно.
-- Вы не огорчайтесь моей скрытностью, -- сказал он дрожащим от волнения голосом. -- Поверьте, я больше терял оттого, что не мог высказаться вам. Но зачем мне было бесполезно смущать вас, говорить вам то, в чем не можете вы помочь?
-- И чего не могу разделить?-- добавила Наташа.
-- Да, и разделить не можете. Да и зачем же делиться вещами тяжелыми? У всякого возраста есть свои печали. Мои слишком еще далеки от ваших, и мне трудно бы было и объяснить их вам.
-- Да, -- холодно сказала Наташа, -- я так и думала. Я слишком молода, чтобы понимать их и чувствовать! -- губы слегка дрогнули у нее, и голос порвался.
Соковлин почувствовал в этих словах глубоко уязвленное самолюбие девушки, которая начала сознавать свои силы -- свои права на полную жизнь -- и видит, что человек, высоко ею ценимый, считает ее еще не доросшей до себя. Оскорбленная женщина послышалась ему; и упрек, и этот первый отпор, первый звук женского голоса в любимой девочке -- все вместе и обрадовало и разбило его.
-- Нет! -- сказал он с жаром.-- Вы поймете меня, хотя мне действительно трудно передать вам все. Но помните, вы сами хотели этого. Да, вы угадали... Все, что я говорил вам, была пустая отговорка: я не ездил к вам потому, что не мог равнодушно видеть вас, вас и... Комлева.
Наташа тихо обратила к Соковлину голову и подняла на него глаза.