-- Видите ли, -- продолжал Соковлин, не глядя ей в лицо, и слова его падали как-то глухо и отрывисто,-- есть вещь ненормальная, глупая, грустная: когда одно нравственное свойство отстает от других, затягивается в человеке, развивается туже, живет дольше... Это, если хотите, последний дар природы, борьба ее против увядания, но дар тяжелый, бесполезный -- зеленая ветка на сухом уже дереве, последний лист, который дрожит, зябнет и, не зная для чего, держится, тогда как все другие давно гниют себе на земле... Ведь уж надо сознаться, я устарел, и устарел порядочно. Да что ж -- и пора! Худо ли, хорошо ли, а многое пережито, лето мое уже за плечами. Я и примирился с этой мыслью. Я думал уже, что все покончено с мечтами и надеждами, что надо делать одно обыденное, сподручное дело да иногда ради отрады покопаться в старых воспоминаниях. Мне казалось, что я могу уже прямо смотреть в открытое лицо жизни и не смущаться его суровостью... И вдруг оказывается, что благоразумие, опытность, рассудок -- все это вздор перед одним движением чувства! Я не мог устоять от одного взгляда на молодую закипающую жизнь, без того чтобы мне самому не захотелось мучительно, болезненно -- пожить еще. От одного вида, веянья чужой любви все старое, живучее поднялось во мне... знакомые мертвецы стали вставать из гробов... и я хотел убежать от них...
-- Про чью любовь говорите вы? -- медленно спросила Наташа.
Соковлин замялся несколько.
-- Если не про любовь, то про возможность ее, -- сказал наконец он. -- Надо правду говорить -- для вас пришла ее пора... Комлев плохо скрывает свою... Да и отчего же нет? Это так естественно, так обыкновенно...
Наташа пристально посмотрела на Соковлина и отрицательно покачала головою.
-- Я и не говорю, чтобы вы его любили, -- торопливо продолжал Соковлин. -- Все равно другого полюбите, уж это закон природы. Я только хотел сказать, что во мне болезненно отозвалась эта свежесть, эта весна чужой жизни, что она во мне пробудила чувства, которые мне не в пору, не под стать... ведь у меня уже седые волосы! Посмотрите кругом -- вот осень приходит. Слышите, какая грусть пробивается в природе, как ей не хочется увядать. А эта природа сделала свое дело, принесла свой плод, и для нее еще весна придет. Моя осень хуже: я ничего не вырастил летом, да и весны уже другой не будет (Соковлин невольно вздохнул). Но я к ней начал привыкать, мириться с ней -- и вдруг является возмущение, борьба, желание еще пожить... Ведь это несносно и жалко, ведь это умирающий, который силится еще подышать, воздух хватает руками, мух ловит, как говорят доктора...
-- Перестаньте! Перестаньте! -- с жаром сказала Наташа.-- Это неправда! Это нейдет к вам! Зачем говорить про смерть, когда в вас столько жизни, когда счастье так возможно для вас? Зачем бежать от него добровольно, когда вы более другого имеете на него право... когда... (голос Наташи стал становиться тише и прерывистее) когда вы так стоите его... Зачем? -- едва слышно, с застенчивым укором прибавила она.
Вся кровь бросилась в голову Соковлину.
-- Как зачем, моя дорогая Наталья Дмитриевна? -- нерешительно и робко продолжал он. -- Ну, положим, что и на мою долю выпало еще счастье. Хоть мало надежды, но бывают разные странности -- может быть, и "на мой закат печальный блеснет любовь улыбкою прощальной"21,-- застенчиво сказал Соковлин.-- Но как довериться ей теперь, когда она обманула меня и в мою лучшую пору? Чем наконец я ей отвечу, когда во мне самом все поломано и помято? В том-то и беда, что память сохранила все старые уроки, что рассудок стал говорить громче, смотрит подозрительно и зорко на все и беспрестанно подсказывает... Ведь я уж не могу верить, например, в какую-нибудь неизменность чувств, я уж знаю, что они не в нашей воле. Как же мне не бояться, не противиться тому, что я считаю хрупким, во что и хотел бы и не смею верить?
И наперекор своим словам Соковлин смотрел на Наташу каким-то заискивающим взглядом, с биением сердца ждал, не переуверит ли она его.