Наташа сидела, грустно опустив глаза. В ней незаметно было борьбы мыслей, она, казалось, была подавлена каким-то тяжелым воспоминанием.
-- Правда! Вы имеете право не верить, -- сказала она после некоторого молчания. -- Но зачем отчаиваться, зачем не допустить, что, может быть, она теперь не та уже?
-- Про кого вы говорите? -- быстро спросил Соковлин.
-- Как про кого? Про ту, которая...
-- Замолчите, бога ради!-- точно ужаленный, вскрикнул Соковлин.-- Не произносите теперь этого отвратительного имени. Не оскверняйте себя им. Я ненавижу, проклинаю его. Она отравила мне всю жизнь. И вы могли думать, что я ее люблю!
-- Как? -- сказала Наташа и быстро взглянула ему прямо в глаза открытыми, ясными глазами. Удивление, радость, ожидание -- все невольно вырвалось в этом слове и взгляде.
Вся страсть с ее кипучим порывом неудержимо вспыхнула в Соковлине от этого взгляда, и он отдался ей. С наслаждением, страстно смотрел он в глаза Наташи, и взгляд его говорил за него. Бледные, взволнованные, они прямо глядели друг на друга, и дыханье захватывало у обоих, точно какая-то нить донельзя натягивалась, дрожала и готова была порваться между ними и они оба с трепетом этого ждали, точно какое-то известное им слово, уже совсем готовое, шевелилось на устах одного и ловилось слухом другого; уж они как-то склонялись друг к другу, и румянец стыдливости начал пробиваться на лице Наташи... еще мгновение... Но мгновенья страсти коротки у сорокалетнего рассудка. Соковлин вдруг опомнился, потупив глаза, и весь потух и опустился... И не сказал того, как ему было и больно, и обидно, и стыдно.
В это время мелькнули ворота, и лошадь сама остановилась у подъезда.
-- Где вы это... где запропастились? Уж мы на крыльцо вышли вас ждать! Я было и послать хотела -- узнать, не случилось ли чего, а они едут себе шажком! А все, чай, этот Сергей -- распустил лясы. А ты, моя простенькая, и заслушалась. Вишь, бедненькая, как озябла. Ах ты, златоуст, златоуст! Посмотри-ка, какую ты мне привез ее, -- вся бледная и дрожит! И руки-то точно лед... Пойдем в каминную, голубка моя, я велю огонь развести. Да велите кушать давать скорее, -- распевала Татьяна Григорьевна.
-- Я, мама, не буду... Я что-то устала и пойду наверх,-- сказала Наташа, целуя мать.