-- А что здоровье Натальи Дмитриевны? -- сказал он. -- Я вас не спросил.
-- Здорова-то здорова, голубушка, да опечалена. И так она у меня последнее время, бог знает, какая-то отуманенная стала, а теперь и подавно. Пошла в сад погулять, не знаю, что ей за охота в этакой холод.
-- Я схожу к ней, -- сказал Соковлин, вставая.
-- Сходи, голубчик, сходи, поразвлеки ее. Да зови в комнаты -- холодно,-- говорила Татьяна Григорьевна вслед за уходящим Соковлиным. -- Вот опять замелькало... Ох, господи помилуй, господи помилуй!..
8
Соковлин пошел наугад по первой аллее. Сухой лист шумел под его ногами, свежий осенний воздух охватывал его, он чувствовал внутреннюю дрожь, но не от холода, а от волнения. Он заглядывал в боковые аллеи и дорожки, но они были как-то тихо пустынны -- точно засыпали. Между оголенных стволов пробивались косые красные лучи низко опустившегося солнца. Соковлин смотрел, не мелькнет ли между ними платье, но ничего не видал. Он вышел к озеру, оглянулся и вдоль широкой тянувшейся по его окраине дороги увидел Наташу. Она шла к нему навстречу, вся облитая румяными лучами, голова ее была опущена, она шла скоро, завернувшись в черный суконный бурнус.
Соковлин повернул ей навстречу, и она, услыхав хруст и походку, приподняла голову и тотчас же пошла тише, точно в вей оборвалась та нить волнующих мыслей, которая заставила ее быстро ходить. Соковлин поклонился ей, она тоже, но руки не подала. Они тихо пошли вместе.
-- Вы собираетесь в город? -- спросил Соковлин после некоторого молчания.
-- Да. Мама хочет ехать, -- отвечала Наташа.
-- А вы?