Наташа невольно вспыхнула, но старалась сдержаться.
-- Тогда,-- продолжал Соковлин, -- тогда вы мне прямо, как другу, как брату, скажете об этом, чтобы я мог остаться для вас только другом и братом. И клянусь вам, если вы будете любить меня только хоть день, хоть час, то вы все-таки дадите мне более, нежели я имею право.
Соковлин замолчал и с смущением смотрел на Наташу; он сам сознавал, сколько было сомнения, надломленности, слабости в словах его; он боялся, не оскорбил ли ими чистое, беспредельно верующее чувство девушки; он ждал с трепетом и волнением.
Наташа отвечала не тотчас. Она вдумывалась в его слова и, казалось, взвешивала все, что было в них любви, честности и болезненности. Ее чувство не оскорбилось ими; но она так высоко ценила ум и сердце Соковлина, что в уме ее, несмотря на твердую уверенность в себе, зародилось подозрение: нет ли, может быть, какой-то неизвестной ей, непредвиденной опасности, которая может явиться и изменить ее чувства, если в эту минуту Соковлин решился сомневаться в их долговечности. Подумав, она сказала серьезно:
-- Я не спрашиваю у вас подобного обещания: я знаю вас, и мне оно не надобно. Мое -- вы считаете нужным, я охотно даю и, верьте, сдержу его, -- и она подала ему руку.
Соковлин схватил ее и целовал и жал с безумною, не сдерживаемой более страстью, которой весь отдался.
-- Простите меня! Ангел мой добрый, простите меня, если я оскорбил вас! Но клянусь, теперь у меня нет ни капли сомнений, и если я еще стою вас, возьмите меня!-- и он припал и замер у руки Наташи.
Вся взволнованная и увлеченная новым для нее чувством, Наташа склонилась к Соковлину; он почувствовал, как, точно ветер, поцелуй скользнул по его волосам; голова закружилась у него; он только расслышал, как трепещущий голос шепнул у него под ухом: "А теперь ступайте к маме", и когда очнулся, то вырвавшаяся из его рук Наташа уже почти бежала далеко впереди по аллее.
Соковлин вздохнул глубоко, отрадно. Он осмотрелся кругом, и божий мир показался ему точно переполненный счастьем. Солнце, до половины уже зашедшее, бросало вверх пучок последних малиновых лучей, и Соковлину вспомнились когда-то сказанные им Наташе и сбывшиеся теперь слова поэта, и он повторил тихо: "И, может быть, на мой закат печальный блеснет любовь улыбкою прощальной" -- и сам улыбнулся и нашел, что светел и ясен этот закат. Он оправился и, радостный, полный счастья, пошел к дому.
Едва Соковлин отворил двери с террасы, Татьяна Григорьевна, по обыкновению, начала причитать: