Когда слуга удалился, они опять весело улыбнулись, точно школьники, успевшие обмануть смотрителя. Едва шаги его стали стихать, Соковлин торопливо начал:
-- Идя сюда, я хотел как можно спокойнее высказать вам все, что у меня на душе, относительно нашего неравенства.
-- Вы хотели рассуждать, -- заметила Наташа.
-- Что вы хотите! Но не смейтесь над этими рассуждениями: это червяк, который давно подъедает у меня -- да и не у одного меня -- все чувства. Но, поверьте, он не убивает их.
-- Однако, благодаря этому червяку, едва все не погибло, -- перебила Наташа.
-- Да! -- с замешательством, точно уличенный, сказал Соковлин. -- Но вы меня вылечите от него, я уверен. Только позвольте мне отдать последнюю дань ему и потом раздавите его: пока я не выскажу мысль, которая у меня на душе, я не буду покоен.
Наташа видела внутреннюю борьбу, которая совершалась в Соковлине, и улыбалась ему снисходительно, как мнительному больному, который ждет, чтобы разогнали его последние мнения.
-- Вы, ради бога, не оскорбляйтесь только, не сочтите этого недоверием к вашим чувствам! Клянусь, я верю в вашу чистоту и искренность и докажу вам это моей настоящей просьбой. Но это для меня дело совести. Мне все кажется, что я слишком много беру от вас, что это нечестно с моей стороны, когда жизнь со всеми тревогами у меня почти за плечами, а ваша вся еще впереди. Я не могу, мне совестно предложить ее вам, если вы не дадите мне обещания, которое немножко уравнит неравности...
-- Говорите, -- спокойно сказала Наташа.
-- Вот видите ли, -- заботливо продолжал Соковлин,-- во мне есть убеждение, твердое, неизменное, что чувства не зависят от нас. Я верю, что они могут не изменяться, но могут и измениться, все дело случая и обстоятельств, как болезнь. Дайте мне слово, что если когда-нибудь... хоть завтра... хоть на другой день свадьбы... если эти чувства изменятся... если вы увидите, что ошибались в них или во мне, что я не стою их или другой, лучший заставит их измениться...