-- Вы? Вы? -- Соковлин не смел повторить ее выражение. -- Знаете ли, что я готов бы был возненавидеть вас за это, если бы мог! Вы предполагали во мне такие мысли -- в то время как я... Да неужели я чем-нибудь дал повод вам это подумать! -- почти с ужасом воскликнул Соковлин.
-- О нет, нет! -- с жаром сказала Наташа, и лицо ее зарумянилось и просияло радостной улыбкой. -- Но я сама, беспристрастно сравнивая себя с вами, должна же была сознаться в этом.
-- За что же это? За что же это? -- говорил Соковлин, с укором глядя на Наташу.
-- Ну, виновата, -- тихо сказала она, стыдливо протягивая ему руку. -- Но если так, то отчего же...
-- Да оттого, добрый ангел мой, -- говорил Соковлин, страстно целуя и пожимая эту руку и садясь к ногам Наташи,-- оттого что я старик перед вами, что я со всеми добродетелями, которыми вы меня наделяете, не стою кончика этой руки! Чем я заплачу вам за вашу доверчивую любовь? Ведь вы молоды... вы хороши... вы, может быть, полюбили меня потому, что не видели лучших, потому что вам хочется любить... вы, может быть, любовь свою любите, а не меня, я только кстати подвернулся тут... Вы искренни, я в этом не сомневаюсь, но вы можете и сами не подозревать этого, а я знаю это все и должен был думать и за себя и за вас. Подумайте серьезно! Ведь я буду стариком, прежде нежели вы будете вполне женщиной!
-- Неправда! Такие люди не стареются! -- сказала она с тихим убеждением. -- Так вы только из-за этого мучили и себя и меня?
-- Что делать, Наталья Дмитриевна, ведь я изломан, ведь многое, во что вы еще верите, как в святыню, давно уж обмануло меня. Разве самая эта недоверчивость не есть признак старости? Вот отчего я так долго и не решался высказаться сам. Надобно было явиться такому чистому и цельному существу, как вы, чтобы снова оживить меня, заставить и надеяться, и верить. Но это не все. Если я колебался, если и теперь еще я боюсь надеяться на счастье, так верьте, я боюсь за вас, а не за себя. Я вас настолько люблю, что готов бы был для вас пожертвовать собою и молчать, да и жертвы тут нет никакой. Всякий, кто любит, в этом самом пожертвовании находит наслаждение. Но не во мне дело, я за вас боюсь. Ради бога, подумайте обо всем хладнокровно, я готов ждать!
-- Разве вы думаете, что мало еще давали мне времени на размышление? -- отвечала Наташа с улыбкой. -- Разве вы полагаете, что я мало передумала в эти долгие дни и ночи? -- прибавила она с легким оттенком грусти.
В это время по ближней аллее послышались чьи-то звонко раздающиеся приближающиеся шаги. Соковлин поспешно встал, и Наташа быстро отдернула руку. Одним взглядом они осмотрелись и, удостоверясь, что никто не видал их, взглянули друг па друга, покраснели и улыбнулись. Из-за угла показался слуга и доложил, что Татьяна Григорьевна приказала просить их к чаю.
-- Попроси Аринушку, чтобы она разливала, мне не хочется. А мы сейчас придем, -- сказала Наташа с тем отлично выдержанным спокойствием, которое так нравится нам, когда мы в первый раз видим любимую женщину, обманывающую для нас других.