-- Да, прежде я надеялся... -- тихо сказал Соковлин,-- я и верил и не верил... Но теперь я боюсь, не убил ли сам это чувство... Я так много сделал для этого...
-- Да, вы меня много заставили пере... страдать... -- хотела сказать она, и вдруг слезы градом полились у нее, как будто это сознание оживило все ею перечувствованное за это время, дало волю всем слезам, которые так долго она сдерживала.
-- Не вините меня, моя добрая... моя бесценная... Сядьте... Успокойтесь, бога ради! Выслушайте меня! Мне так много надобно вам высказать! -- говорил Соковлин, заботливо усаживая Наташу на скамейку, весь смущенный и расстроенный. А у самого тоже слезы были на глазах.
-- Если бы вы знали, -- продолжал он, пока Наташа силилась унять свои рыдания, -- если бы вы знали, чего мне это стоило самому! Ведь я накладывал руки на свои последние надежды, на свой последний нежданный проблеск счастья. Я не смел, да и теперь еще не смею отдаться ему... Я боюсь, чтобы оно не обрушилось страшным, долгим несчастием...
Соковлин смолк и трепетно ждал ответа, смотря на Наташу.
-- Да, и вы правы, -- сказала Наташа сквозь сдержанные рыдания.
Соковлин думал услышать возражение, но не найдя его, побледнел как полотно.
-- Я сама долго думала об этом, -- тихо, продолжала она, не глядя ему в лицо. -- И я вас оправдала... Я знаю, что не я могу составить ваше счастье... Я сознаю это...
-- Вы? Отчего? -- сказал Соковлин таким голосом, что Наташа невольно подняла на него глаза.
-- Оттого что... верьте мне, я говорю искренно... Я знаю, я не... -- Наташа не решалась говорить, видя, с какой любовью и с каким страхом смотрел на нее Соковлин.-- Я не доросла еще до вас... Я знаю, знаю это, -- торопливо, опустив глаза, добавила она, чувствуя, что под любящим взглядом Соковлина сама начинает не верить своим словам.