-- Я!-- с горячностью сказала Наташа. -- Чтобы я отступилась от него? От его малейшей подробности? Ни за что в свете! Да, наконец, мне и не нужно его переживать, потому что я им живу до сих пор, и оно все то же.
Очередь была за Комлевым вопросительно посмотреть на Наташу.
-- Странно, -- подумав, сказал он. -- Я не сомневаюсь в вашей искренности, но не знаю, чем объяснить себе это. Значит... значит, вы прядете все ту же нитку! Это редкое терпенье и обилие материалов...
-- Что вы хотите этим сказать? Вы думаете, что нельзя одинаково горячо и постоянно любить человека шесть лет кряду? -- с самоуверенной улыбкой спросила Наташа.
-- Не совсем так. Хотя признаюсь вам, по моему мнению, и для этого надо большое счастье и много благоприятных условий. Но и в этом случае я допускаю эту живучесть только тогда, когда чувство растет, принимает в себя новую пищу, само переменяет формы. Но чтобы в нем не было пережитого, не было тех частей, которые отжили и должны отпасть, как прошлогодние листья, чтобы на него не наросло новых слоев, новой коры и кожи -- этого я, признаюсь, не понимаю!
-- Оттого что вы чувство считаете за кусок дерева и совсем не способны к нему, -- сказала Наташа с некоторой горечью. -- Вы материалист? -- спросила она немного холодно.
В это время вошел Соковлин.
-- Да, пожалуй, материалист, -- отвечал Комлев, здороваясь с Соковлиным, -- только если дадите материи значение пошире и не будете меня загонять в известные рамки, которыми обыкновенно разгораживают материалистов, сенсуалистов, спиритуалистов и разных "истов". По мне, все эти перегородки ужасно шатки, и надобно быть очень сухим и спокойным, чтобы залезть и сидеть в них, не раздвигая их и не захватывая кой-чего по сторонам.
-- Ого!-- сказал Соковлин, садясь в стороне. -- Да у вас, кажется, серьезное прение...
-- Нет, -- отвечал Комлев, -- мы больше о чувствах. При всем уважении к уму Натальи Дмитриевны, я должен сознаться, что не люблю с женщинами серьезно говорить о других вещах.