-- И они на это имеют право, потому что это лучшее и высшее из произведений! -- горячо сказала Наташа.
Комлев ухмыльнулся.
-- Как легко вам делаться Шекспирами! -- пробормотал он.
Наташа повернулась всем лицом к ребенку, так что Комлеву видна была только часть зарумянившейся щеки ее.
-- Что, дитя мое? Вздор говорит Комлев? -- сказала она.-- Хорошо, что ты не слушаешь его. Не слушай, друг мой!
Вследствие этого воззвания, тон которого показался ребенку жалобным, он счел за приличное заплакать. Наташа стала унимать и ласкать его, но это не действовало. Она не видала выражения лица Комлева, но ей казалось, почему-то, что он торжествует. Ей совестно было показать, что все это сердит ее, и она, лаская и успокаивая ребенка, вышла.
Комлев остался один, закурил сигару и начал пересматривать попавшийся под руки журнал.
Прошло несколько минут, прежде нежели возвратилась Наташа. Она вошла без ребенка. Лицо ее было уже спокойно, но несколько задумчиво. Она села за работу и не перерывала молчания, она думала о чем-то.
-- Послушайте, Комлев, бросьте книгу! -- сказала она наконец, не подымая глаз с работы.-- Мне хочется поговорить с вами серьезно.
Комлев молча закрыл книгу.