Жизнь в провинции можно разделить на два периода. Первый -- эпоха очарования: вы приезжаете в город, делаете знакомство и, к крайнему своему удивлению, находите себя в какой-то мифической Аркадии21, обитаемой исключительно прекраснейшими и гостеприимнейшими людьми, разнообразными, оригинальными, каждый с своей маленькой странностью и особенной личностью, но без исключения людьми бесподобными. Прекраснейший человек и N. N., наживающий деньги, и N. N., проживающий их; бесподобный человек В. В., тихо ведущий свою мирную жизнь в среде семьи, у домашнего очага; отличнейший человек и В. В., не имеющий ни кола, ни двора, но встречаемый во всех домах, за исключением своего собственного. Губернская жизнь стоит перед вами лицевым фасадом, выкрашенным розовой краской: везде вы встречаете улыбку, крепкое рукопожатие и радушный прием; вы в восторге от губернской жизни! Второй период -- период короткого ознакомления, период собственно губернской жизни. Вы часто бываете у одних из ваших знакомых, вследствие чего другие начинают не совсем благосклонно отзываться о вас: вы примыкаете к тому или другому кругу, с этой минуты вы человек губернский. Все, что б ни сделал N. N., будет в ваших глазах очень неблаговидно; все, что б ни позволил себе В. В., вы находите извинительным; вы горячо защищаете одного и порицаете другого: жизнь около вас мелка, интересов мало; всякая маленькая новость, всякий маленький слух становятся для вас громкими и занимательными: вы с удовольствием слушаете сплетни и еще с большим удовольствием их рассказываете. Как бы ии было велико ваше значение в городе, но к вам привыкают, и всякое незначительное новое лицо затмевает вас, и немудрено: оно имеет великий интерес -- интерес новизны! Но утешьтесь! Как затмение не помрачает надолго солнца, так и вас не помрачит надолго приезжая личность: она или уезжает вскоре, или к ней также скоро привыкают, и каждый занимает свое место в общественной сфере. Видность этого места есть лучшая прелесть губернской жизни. Какое бы место ни занимали вы в губернской сфере, место это имеет свой вес и свое значение: вас не подавляет огромность общества, как, например, в столицах; вы чувствуете, что вы не незаметный атом этого общества, но один из его более или менее сильных рычагов, и немудрено: губернская жизнь так несложна, что в ней всякое колесо на виду, и вот вы, заметное колесо, вертитесь изо всех сил с шумом или молча. Если вы человек благоразумный и практический, то оботретесь на своем месте, заведете связи, пустите, может быть, корни в губернскую жизнь и окончательно в ней акклиматизируетесь и мирно будете вращаться до тех пор, пока не совершите в ней свой кругооборот.
Я провел в Нижнем шесть лет молодости22 и сохранил одно из самых приятных воспоминаний о радушии и гостеприимстве его общества. Но общество это не очень велико и преимущественно состоит из людей служащих. В городе едва можно насчитать три-четыре дома, принадлежащие помещикам. Жизнь его, мало самостоятельная и отчасти разъединенная за недостатком коренных старожилов, около которых она могла бы группироваться, точно такова, как и жизнь всех губернских городов: она преимущественно оживляется зимою. Знаменитая ярмарка мало изменяет эту жизнь; она входит в нее как случайный элемент, не вытекающий собственно из местной жизни, и имеет значение только для тамошнего купечества да в хозяйственных закупках. В городе есть постоянная труппа актеров, оживляемая в ярмарочное время приезжими артистами. Собственно в городе она дает представления в ветхом деревянном здании. Несмотря на неудобное помещение, нижегородская труппа имела свое блистательное время. В ней были талантливые актеры; она охотно и постоянно привлекала публику, и некоторые из ее бывших сюжетов23, как, например, госпожа Косицкая, господин Соколов и госпожа Шмитгоф24 с успехом нынче играют на московской сцене. Но это доброе старое время прошло; нынешняя нижегородская труппа, как говорят, крайне незамечательна; публика к ней охладела, и она дает представления если не собственно для своего удовольствия, то для удовольствия очееь и очень немногих лиц, принимающих участие в ее судьбе и заботы о ее существовании.
Я говорил, кажется, что почтовая карета привезла нас в Нижний Новгород после двухсуточного пути, часу в восьмом. Здесь вместе с добрыми знакомыми встретили меня добрые вести: двое моих приятелей, также чающих исцеления от кумыса, поджидали меня, чтоб ехать вместе, и на пристани был пароход, отправляющийся на другой день в Казань. В следующее утро мы запаслись билетами и в четыре часа после обеда собрались на берегу Волги, у так называемого Боровского перевоза, находящегося под Волжским откосом.
Часть горы, на которой лежит Нижний Новгород, обращенная к Волге, или так называемый Волжский откос, прекрасно отделана, и эта отделка стоила больших усилий и сумм. Весь огромный откос выпланирован, овраги на нем засыпаны, бугры срыты, он сходит к реке ровным и крутым дерновым скатом, по которому разбит сад. Два большие съезда идут по нем с горы и сходятся у реки. Тут же стоит небольшое, но превосходно устроенное водоподъемное здание, которое двумя паровыми машинами снабжает город ключевою водой, собранною в колодцы. Жаль, что этот откос виден только с Волги; въезжающие в город не водою -- не видят его.
Лет десять назад ходили по Волге с грехом пололам три или четыре плохие парохода, принадлежавшие астраханским купцам-армянам. Теперь существует несколько компаний пароходства, имеющих в сложности более шестидесяти пароходов прекрасного устройства. Некоторые из этих пароходов железные, от четырехсот до шестисот сил. Верстах в пяти от Нижнего устроена фабрика, выделывающая все нужные для пароходов машины; в городе Балахне (в 35-ти верстах от Нижнего) их строят. Проезжая по Волге, в иной день встречаешь до семи пароходов, ведущих подчалки25; зато неуклюжие кошные машины с каждым годом встречаются реже и реже. Но, несмотря на это развитие, волжское пароходство находится еще в детстве: это только начало прекрасного дела, которое со временем должно принять огромное развитие. Особенно это относится к пароходам пассажирским, потому что пароходов собственно для пассажиров еще не существует, и вы можете иметь каюту только на тех, которые везут какую-нибудь кладь или идут за нею. В рейсах нет никакой правильности, дни отхода пароходов не назначены, их не знают заблаговременно даже и в самых конторах компании, поэтому о них и не публикуют. Приехав в прибрежный город, вы должны справляться и ежедневно наведываться.
Шестидесятисильный пароход "Рафаил", на котором мы должны были ехать, принадлежит одной из лучших и благоустроеннейших компаний, под назвнием "Меркурий". Он вел за собою одну баржу {Баржа -- род высокой барки, на которой везется кладь (прим. автора).} с дровами. Каюты его удобны; две кают-компании, особенно назначенные для пассажиров 1-го класса, обиты обоями, украшены картинами, статуэтками, снабжены часами и вообще отделаны очень чисто и мило.
Мы приехали на пароход большим и веселым обществом. День был славный. В пять часов после обеда прозвонил третий звонок, белый пар начал мерно рваться из трубы, колеса зашумели -- и мы двинулись. Пассажиров было немного. В первом отделении трое нас, едущих на кумыс, дама и девица, сестры одного из моих спутников, ехавшие в Василь-Сурск, за 160 верст, в гости, -- и только, да во второклассных каютах было человек пять мне не известных лиц, между которыми я встретил двух моих спутников по почтовым каретам: любознательного немца и господина в зеленоватом казакине; но каюты наши, устроенные внутри, в кормовой и носовой частях, отделенных машиной, постоянно разделяли нас, и мы с ними сходились изредка только на палубе. Общество увеличивали еще несколько наших общих знакомых, поехавших проводить нас верст за двадцать.
Мы сидели на палубе, и знакомая мне панорама волжских берегов двигалась перед нами. Сначала показался живописно приютившийся в полугоре древний Печерский монастырь, некогда, как говорят, стоявший гораздо выше, но откос горы, на котором он был построен, от неизвестных физических причин, скользя, спустился по склону, и монастырь со всеми зданиями опустился с ним вместе. Подобным скользениям огромных масс земли есть много примеров, и едва ли это скользение незаметно не продолжается и доныне. За монастырем потянулись длинной вереницей избы Подновья, в котором приготовляются известные подновские огурцы. Нижний стал скрываться за горою, вскоре вместе с ним скрылись и все подгородные строения, и мимо нас однообразно потянулись: справа -- глинистые горы, сплошь поросшие лесом; слева -- нижний берег луговой стороны, местами затопленный еще, стоявшим разливом. Но мы, полюбовавшись живописным видом Нижнего Новгорода, не скучали однообразием выступавших берегов: на палубе и в нашей общей каюте было весело и шумно, -- тут шли проводы, не те грустные проводы, когда надолго расстаешься с близкими сердцу, а веселые проводы приятелей, расстающихся до скорой и веселой встречи.
Незаметно проехали двадцать верст, и почтовая станция, до которой провожали нас нижегородцы, уж показалась на горе, когда мы увидали вдали по реке маленькую струйку дыма. "Пароход навстречу!" -- закричал лоцман, и вскоре мы ясно различили бегущий вверх по реке пароход. Он быстро приближался к нам по другому фарватеру. Мы подняли флаг, закричали в рупор -- и он остановился; наскоро простились мы с нашими гостями, шлюпка отчалила, отвезла их на встречный пароход, и мы отправились далее.
Из всех способов перевозить с места на место свою особу переезд на пароходе по реке есть, по моему мнению, самый приятнейший и удобнейший: вы не чувствуете ни тряски, ни качки, сидите в каюте или гуляете по палубе, по сторонам вас движется панорама беретов, и вы, не чувствуя усталости, наслаждаясь всеми удобствами плавучей квартиры, быстро несетесь вперед. Прибавьте к этому общество добрых знакомых и приятелей, с которыми вы давно не видались, -- и вы будете иметь понятие о нашей поездке, одной из самых приятных поездок, которые мне случалось делать.