Заговорившись о казанском театре, я забыл, что мне предстоит еще длинный путь, и, отъехав 1400 верст, я все еще, как Вечный жид34, слышал голос, который говорил мне: "Вперед! Вперед!" Пробыв более двух суток в Казани, мы наконец собрались в дальнейший путь.
Путь этот был уж не таков, как мною сделанный: не было на нем ни пароходов, ни паровозов, ни почтовой кареты к услугам проезжающего, ни гостиниц для его питания -- словом, начиналась езда на поэтической разбитой тройке, в тарантасе с деревянными осями, которые горят всю дорогу, с пуховыми подушками и перинами от тряски и запасом провизии на несколько суток, потому что путь идет по стране, в которой можно найти только самовар с горячей водой да там и сям одну какую-нибудь курицу. Действительно, я должен был купить в Казани тарантас, которого ось дымилась во всю дорогу, и с запасом чая мы пустились в путь.
Не раз, проезжая по настоящему пути, зная вообще, что такое езда по большим дорогам, я нахожу, что лучшая система езды по этим дорогам -- езда без остановки и отдыха, езда бессонная, но по крайней мере скорая: спутники мои думали иначе и мечтали с надеждами об уездных городах, которые лежали на нашем пути.
От Казани до Бугульмы учреждена вольная почта. Удобство ее состоит в том, что, заплатив при выезде двойные прогоны за весь путь, вы уж не встречаете задержки в лошадях, которой, впрочем, по этому тракту и прежде не было, потому что татары и башкиры рады были возить всех за обыкновенные прогоны и были совершенно довольны, если вместо пяти копеек ассигнациями их рассчитывали по полторы копейки серебром за версту.
Выехав в полночь, мы вскоре проехали дунькин-враг, лежащий верстах в семи от Казани. Это название осталось за ним, как говорит предание, по имени женщины-атамана, которая разбойничала здесь с своей шайкой.
К утру мы приехали в Шуран. Вы, по всей вероятности, не знаете, что такое Шуран и чем он замечателен. Но в мои неоднократные поездки в Оренбургскую губернию ни разу я не проезжал эту деревню или, лучше сказать, одно место этой станции, чтоб в моем воображении не всколыхнулся и не встал целый ряд картин, когда-то живых и разнообразных, а теперь -- увы!-- бледных и только интересных по воспоминанию.
Представьте себе огромную гору, которая крутым красноглинистым обрывом упирается в реку; река эта -- Кама. Кама не похожа ни на одну из наших европейских больших рек: широкая и многоводная, она как-то особенно пасмурно и угрюмо бежит в своих пустынных берегах. Над этой бурной рекою, на горе, почти свесившись над обрывом, стоит двухэтажный старинный разваливающийся каменный дом с заглохшим садом и двумя рядами длинных каменных служб по сторожам -- дом, в котором, видимо, когда-то жили по-барски, но дом мрачный, угрюмый и пустытный, как река и голый обрыв, над которыми он высится.
Припомните теперь, читатель, то доброе старое время, когда вы с наслаждением и учащенным биением сердца вместо нынешних простых и обыкновенных, как наша ежедневная жизнь, повестей жадно читали цветистые и страшные повести Марлинского35; припомните одну из этих повестей, под заглавием "Латник" в которой у бивачного огня рассказываются разные страшные происшествия и между прочим приключения одной Софии или Лизы, которая, соединясь узами брака с своим возлюбленным, томилась за это в подземельях старинного, едва не разбойничьего дома. Этот дом я вам сейчас описал: страшная драма повести разыгрывалась в Шуране. В лета моей ранней молодости я видал этот романический дом; ночью, переменяя лошадей на шуранской станции, которая помещалась и помещается во флигельке этого дома, обращенном окнами в сад, моему горячему воображению, настроенному рассказом Марлинского, представлялась влюбленная чета, гуляющая по этому заброшенному и поросшему травой саду, чудились стоны и крики, которые неслись из подземелья разрушающегося и нависшего над рекой дома. Но -- прошли года, и старинный дом, теперь подновленный и подштукатуренный, вовсе не грозно стоит над рекою; повести Марлинского нравятся нам теперь, как нарумяненная женщина с претензиями и мушками, над которой не смеемся только потому, что знали ее блистательную пору, и, что всего хуже, прошла и самая молодость с чудесно настроенным воображением... и Шуран замечателен теперь для нас только потому, что под ним, спустившись с крутой горы, переезжают Каму, по которой, мимоходом сказать, нынче тоже ходят пароходы.
Первое разочарование моих спутников, надеявшихся на уездные рестораны, ожидало их в Чистом Поле. Этот хорошенький с виду городок лежит, окруженный сотнею ветряных мельниц, на гладком и ровном, как ладонь, месте, которое дало ему, вероятно, свое название. При въезде в одну из улиц мы увидели с удивлением и прочли на питейном дому татарскую надпись. Поклонники Мухаммеда, которые и прежде любили простое винцо, но, из уважения к запрещению Корана, пивали его обыкновенно, отвернувшись лицом в уголок, теперь, вероятно, не соблюдают этой скромности. Нас подвезли к какому-то трактиру или, правильнее, харчевне. Не зная, чем можем мы располагать здесь для удовлетворения аппетита, мы поспешили к вывешенной на стене карте кушаньям и прочли следующее:
"Холодное: