Этот маленький уездный городок, стоящий на ровном месте над рекою Стерлею, которая, впрочем, получила свое название не от стерлядей, потому что их в ней не водится, нравится мне только по одному обстоятельству: с какой точки внутри этого города вы ни взглянете вокруг себя, вы не увидите самого города, шга если вы и уведите несколько коротеньких улиц и маленьких домов, то они сейчас исчезнут перед широкою панорамою холмов, лугов и гор, которые раскинулись вокруг него, и весь маленький городок как будто сожмется у ваших ног, чтоб не заслонить окрестных видов.
Одна сторона этих видов, очень живописная, непременно обратит на себя ваше внимание. Взгляните на восток: одни ближе, другие дальше, на голубом и книзу желтоватом небосклоне ясно вырисуются перед вами несколько одиноко стоящих известковых гор. Странное и какое-то неясное, по глубокое впечатление производят они. По их белым и скалистым обрывам, по их общему родственному тону и освещению вы сейчас видите, что это дети одной семьи, но семьи разрозненной и разметанной. Бог весть когда и какая аила разметала их, но стоят они с тех пор одна в виду другой одинокими и суровыми массами, стоит каждая, высоко рисуясь своеобразным очерком над лесом, изгибами и оврагами, и сторожит реку.
Река эта -- Белая... Вытекая из Уральских гор, она вплоть до Уфы не имеет постоянного нагорного берега, и только около Стерлитамака пять уединенных гор стерегут ее правый берег. Но наскучили ей и эти безмолвные и холодные стражи. Подмывая одну или две из гор, она далеко откинула от других прихотливый побег и оставила их одних, голых, хмурых и мрачных, одиноко выситься над богатыми растительностью долинами.
Я невольно и, может быть, слишком долго остановился над описанием этих гор. Две из них -- одна длинная, с изгибом посредине, другая круглая и острая, называемая Юрак-Тау (Сердце-Гора), потому что ее профиль похож на очерк сердца, -- первые приветно встречают меня на пороге к дому. Рано утром или поздно вечером, сидя у окна моего деревенского дома, я любил смотреть, как иногда облако заденет и станет у их вершины, как иногда сильный туман совсем закроет их, как будто и не было никогда этих гор, или когда словно затопятся и задымятся они выходящим из каменных ущелий паром, и, глядя на них, крестьянин скажет вам: "Горы затопились -- ненастью быть", и будет непременно ненастье.
Переправясь через Белую и проехав между этих гор десятка полтора верст, вы въезжаете в Башкирию. Здесь, на земле, окруженной с трех сторон башкирскими селениями и когда-то также купленной у башкирцев, мы остановились: здесь мы пили кумыс.
Хотя мы были и достаточно худы и достаточно бледны, чтоб возбуждать участие, но из уважения к действительности я должен сознаться, что, "луною чуть озарена, с улыбкой жалости отрадной колена преклонив..." -- никакая она к нашим устам кумыс прохладный не подносила тихою рукой, а приготовлялся он для нас у одного довольно зажиточного башкирца, зауряд хорунжего, по имени Галиагбера, а попросту Калекбарки, к которому мы посылали за кумысом каждый день верст за шесть и с которым довольно часто ссорились, потому что он к целебной влаге подбавлял слишком много воды, не пользовавшейся особенно целебной репутацией.
Башкирцы вообще народ здоровый, умный, хитрый и в высшей степени ленивый и праздный. Работают они только тогда, когда им есть нечего; хлеба сеют мало, и то по распоряжению правительства, которое приучает их к хлебопашеству. Сенокос у них начинается поздней осенью, когда русский мужик принимается уж за жнитво ржи. Зато над этой ленью башкирца и любит подтрунить русский мужик: "Ишь, башкирская собака, -- говорит он (наш мужик коли не зовет мусульманина хазретом, то есть приятелем, так непременно величает собакой),-- ишь, собака, когда косить вздумал: у него Ильин-то день на Воздвиженье пришел!" {Воздвиженье Честного Креста 14 сентября; св. пророка Ильи 20 июля; около этого дня начинается сенокос (примеч. автора).} -- "Зка, братец ты мой, -- возражает другой, -- зато сена сушить не надо: трава-то давно на корню высохла". -- "Абдулка, наймись у меня хлеб жать, али нельзя -- бока отлежал?" -- говорит третий. Башкирец слушает молча и утешает себя мыслью, что в случае нужды он этих же подтрунивающих над ним мужиков, как говорится, проведет и выведет.
Башкирские деревни, лежащие в лесистых местах и поближе к городам н русским селениям, к Рассеи, как выражаются тамошние крестьяне, довольно порядочны и даже некоторые, как говорят башкиры, плантам строил, то есть по распоряжению начальства строятся по плану. Жители этих деревень в кочевку не ходят, сеют немного хлеба и косят сено, работают иногда летом внайме у русских крестьян, а зимой возят рулу на заводы. Зато другие, в горах деревни построены из лачужак, которые будто высыпаны сверху из большого мешка па землю и как и еуда какая упала, так и стоит в том месте и положении.
А бывают еще и не такие деревни.
Один мой знакомый послан был на следствие в дальнюю башкирскую деревню, отстоящую от Оренбурга верст этак на шестьсот. Это было зимою. Ехал мой знакомый сначала по двадцати верст в час, потом по двадцати верст в день, потому что дорога становилась хуже и хуже, и доехал он до таких деревень, к которым вовсе не было никакой дороги, а ездили иногда башкирцы верхом по тропе, заносимой снегом. Для того чтоб провезти его повозку, выходили целые деревни, прокладывали и уминали дорогу и, напутав гусем десяток лошадей, тащили ее кое-как; наконец в одно прекрасное утро лошади остановились, и провожатые башкирцы торжественно сказали: "Приехали". Знакомый мой выскочил из повозки и крайне удивился, увидав себя среди голой, занесенной снегом степи.