Во всяком случае благотворное действие кумыса не подлежит сомнению, и крайне жалко, что у нас так мало обращено внимания на это лечение, которое составляет исключительную собственность России. Так, например, проездом к Казани я слышал следующий случай.
Жена одного из тамошних жителей, молодая дама, была долго больна, и доктора присоветовали ей ехать в Италию. Она исполнила их совет, провела в Италии год, но благотворный климат юга не помог ей; она сделала консилиум, и местные врачи решили, что ей непременно надобно отправиться на кумыс... который можно найти в смежной с ее родиной губернии! Теперь эта дама уж в России, и если не воспользовалась, то, конечно, с весны воспользуется этим советом.
Впрочем, независимо от того, что кумыс еще недостаточно исследован в медицинском отношении, нельзя винить и тех больных, которые даже по совету врачей неохотно едут им пользоваться, н если им предоставлен выбор между кумысом и какими-нибудь минеральными водами или поездкой на юг, то предпочитают последние. Если вам скажут: поезжайте в Баден-Баден или в Эмс, вы и едете или в Баден-Баден, или в Эмс, вы приедете туда, наймете квартиру, пригласите доктора и в большом обществе, среди удобств жизни и веселостей исполняете предписание врача. Но вам скажут: "Поезжайте на кумыс". -- "Куда, доктор?" -- "В Оренбургскую губернию". Но Оренбургская губерния велика! Там считается тысячами верст расстояние от одного конца края до другого; очень легко может быть, что Оренбургский край вам совершенно неизвестен, что у вас нет в нем никого знакомых, -- где же остановиться на этом пространном и разнообразном крае? Где же раскинуть свою кочевую кибитку среди его необозримых степей? У какого дикого и резвого табуна его головастых кобылиц взять целебного молока? Какой широколицей и смуглой башкирке поручить его приготовить? Положим даже, что нехитро приехать в Оренбургскую губернию, остановиться в первой башкирской деревне или у первого кочевья, которого, мимоходом сказать, вы не встретите ни у одной большой дороги; но вы должны будете жить в самом неудобном помещении, одни, среди народа, который часто не поймет вашего языка, без всяких средств к удовлетворению самых необходимых потребностей жизни и решительно без советов врача, который бы сказал вам, как надобно пользоваться кумысом. Впрочем, последнее обстоятельство, как оно с первого взгляда ни кажется важным, на месте, если толыко состояние здоровья больного, кроме кумыса, не требует других пособий, оказывается совершенно не нужным. В самом деле, что может вам сказать доктор, когда кумысное лечение не приведено ни в какую систему? Кумысом у нас лечатся по каким-то преданиям да по расспросам и примеру башкирцев, пьющих его в страшном количестве, но которым никогда не приходила в бритую голову мысль лечиться им от чего бы то ни было. Спросите у зажиточного башкирца, который, впрочем, всегда верит в благотворное влияние кумыса, -- как нужно лечиться его национальным напитком. Он вам ответит: "Пей, бачка (батюшка), больше кумыс да ашай (ешь) больше баранину" (говядины же, кстати, вы там и не найдете). Другой, похитрее, пожалуй, вам окажет: "Пей, бачка, один кумыс и, кроме его, не пей и не ашай более", что тоже при питательности кумыса весьма возможно. И вот вам вся диета и все правила кумысного лечения, и, кроме этого, могу вас уверить, ничего не пропишет никакой доктор, если только не прибавит стереотипную фразу: "Хороший моцион и спокойная жизнь!"
Так лечатся все, лечащиеся кумысом, так лечились и мы. Но для тех, которые не могут находиться в одинаково благоприятных с нами условиях касательно помещения, я должен прибавить, что один из богатых оренбургских помещиков, господин Тевкелев, которому пространные и превосходные степи, огромные косяки (табуны) лошадей и его татары-крестьяне дают всю возможность приготовлять отличный и в большом количестве кумыс, завел у себя в имении кумысное лечение, где за известную плату можно иметь помещение, продовольствие, кумыс и советы доктора. Об этом истинно-благодетельном и давно-необходимом заведении было им объявлено в Оренбургских Губернских Ведомостях, но это объявление, не помещенное и не перепечатанное, сколько мне помнится, в друлих газетах, известно, кажется, очень немногим.
Чтоб покончить этот для многих мало интересный и сухой трактат о кумысе, я должен прибавить, что лучшее время для лечения, разумеется, весна, когда табуны тощих и иногда всю зиму бродящих на подножном корму (па тебеневке) башкирских или киргизских лошадей начнут питаться свежей, разнообразной и сочной травой душистых степей, и начало лета, когда эти степи покроются сплошным и густым ковром тысячи полевых цветов. По мере того как травы, спаленные жгучим солнцем, осеменяются и увядают, кумыс становится менее вкусен и, вероятно, менее полезен; он сам по себе начнет вам наскучать; наступает жаркая страда, в иной день ранняя осень мелким и беспрерывным дождем проглянет сквозь задернутое сплошными сизыми тучами небо, деревенская жизнь вам покажется крайне однообразной, вас потянет в другой край, в другой удобный, стоящий в кипучей среде общественной жизни дом. Что ж? Поезжайте: ваш курс лечения кончен, и дай вам бог надолго увезти с собой новый запас сил и здоровья... Впрочем, кумыс можно доставать до поздней осени, а иные очень зажиточные башкиры имеют его, уже как роскошь и лакомство, даже в течение всей зимы.
Теперь мне остается сказать несколько слов о том уголке Оренбургского края, который преимущественно богат кумысом и в котором мы приютились на лето. Я говорю о Башкирии.
Если, проехав Бугульму и оставя верстах в полутораста в стороне знаменитые Серные воды, вы своротите вправо с большой дороги и пуститесь прямо на уездный город Белебей, а оттуда по так называемому коммерческому тракту в Стерлитамак, то местами вы уж будете встречать башкирские деревни или, лучше сказать, пустые избы, покинутые жителями, и странное произведут они на вас впечатление...
Вы въезжаете в отворенные и большею частью сломанные ворота околицы, и на вас вместо ожидаемых говора и жизни вдруг как будто дохнет и повеет пустыней. Скривленные избенки стоят уныло и тупо глядят окнами, в которых вместо стекол вставлен закопченный и гремящий от ветра пузырь. {Пузырь или требух -- высушенная плева желудка, которая облекает внутренность животного, коровы или лошади. Она пропускает сквозь себя слабый свет и потому у бедных башкирцев часто заменяет стекло (примеч. автора).} На дворах ни телеги, ни животного, даже ни одна голодная собака, которых всегда так много в башкирских деревнях, даже ни одна собака, прыгая перед лошадьми с лаем, не встретит и не проводит вас: всё точно вымерло...
Зато иногда ночью, среди огромной пустынно и гладко меж гор раскинувшейся степи, в то время, когда сквозь сонную дрему ваш глаз уж привыкнет ничего не видеть, кроме темно-синего неба с высоко и слабо мерцающими звездами и темной и низкой полосы земли, которая вся слилась в одну густую массу, -- вдруг в стороне блеснут огоньки; как низкие стога или копны, выделятся из ночной темноты кибитки; вы подъезжаете ближе, и десятки собак яростно ответят на звонок вашего колокольчика. Ярко освещенный, с красноватым отблеском огня на смуглом и почти нагом теле, промелькнет мимо вас башкиренок, вскочивший с земли и провожающий вас бойкими любопытными глазами; сквозь открытый край войлока вы увидите иногда во внутренности кибитки котелок, повешенный на деревянный крюк или сучок, над слабо тлеющими угольями и возле него беспечно лежащего башкирца или присевшую на корточках жену его; рядом с кибитками, в загороди из кольев, вы едва рассмотрите силуэты неподвижно стоящих кобылиц, и только какая-нибудь морда жеребенка высунется из-за нее и осветится отблеском огня, как будто нарочно для того, чтоб с тоской и молчаливой жалобой показать деревянную рогулыку, не дозволяющую этой мордочке прикасаться к материнским сосцам...
И тут уже, говорю я, на этом пустом и малопроезжем тракте, встречаете вы башкирцев и их кочевки; но мы еще глубже вдвинемся в край и, проехав снова несколько русских деревень, выедем за Стерлитамак.