Раз я разговорился с одним моим знакомым о житье башкирцев.
-- Азиатец, как есть азиатец!-- заметил он. -- Все роскошь азиатская, нега восточная!
-- Помилуйте, какая тут нега и роскошь, когда иному есть нечего!
-- А отчего? От лени, от неги восточной. Затем правительство обязывает их хлебопашеством заниматься. Наш мужик с самой весны дня без работы не живет: то пар парит, то пашет, то сеет, то сено да хлеб убирает, а башкирец знай себе лежит да кумыс потягивает, ажно лопнуть хочет, или запряжет телегу, посадит всю семью от мала до велика и едет в гости па несколько дней! Наш-то мужик и зимой только ночью на печке погреется да на котомке спит, а он себе шувал {Род камина, весьма употребительный у башкирцев (примеч. автора).} затопит да и сидит перед ним, поджав ноги; кусать ему нечего, а перина да подушка уж непременно есть, да сам с себя и сапог не скинет, а жену заставит -- как же это не роскошь, не нега азиатская?
Зато надо видеть башкирца, когда, вынужденный необходимостью, он принимается за работу. Что за проворный, ловкий, сметливый народ!
Раз я рыбачил на Белой, сидел я в кустах и терпеливо ожидал, не вздумается ли какому-нибудь окуню или жадной щуке попробовть учтиво предложенной мною на кончике заостренного крючка пищи. Вдруг невдалеке по берегу слышу стук телег, говор, топот и страшный шум на воде. Тут уж было не до рыбаченья, я вышел из кустов и увидал странную картину: башкирцы подводах на ста собрались ехать за рудою и, чтоб не платить денег на соседних перевозах, решились ехать вплавь, а река в этом месте сажен в пятьдесят шириною, и хотя в мелководье бывает тут брод, но в настоящее время вода была далеко выше малорослых башкирских лошаденок. Сначала башкирцы потолковали, потом бросились к подводам, и началась преоригинальная переправа. Лишних лошадей отпрягали и с шумом и гиком вогнали в воду; на которых посели верхами и перегнали на другую сторону; легонькие тележонки с неоковаыными колесами привязывали к лошадиному хвосту, сами бросались и плыли имеете с лошадьми и телегами. Бог весть откуда появилось у них несколько лодчонок, которые легче нести на себе, нежели их заставить нести себя по реке, и на каждые две такие лодки, ничем не связанные, парою колес в одну и парою в другую становили повозки, что погрузнее, и, гребя чем-то вроде лопат, стоя на ногах в корме, переплывали реку, разгружались и тотчас же возвращались; непрерывный шум, говор, плеск воды и суматоха в продолжение двух или трех часов -- и все переправились. Однако ж пару лошадей утопили.
Разговорившись о башкирцах, мне хочется сказать несколько слов и о их прекрасном поле. Вообще этот прекрасный пол не очень красив, он страшно белится, румянится, сурмит себе брови и ресницы и красит ногти, но тип его лица, похожий на татарский, довольно правилен, мягок в очертаниях, и мне случалось видеть несколько башкирок вовсе недурных собою. Запросто они ходят в длинных синих рубахах, совершенно закрывающих их шаль-вары и отороченных на груди красненькой тесьмою; девушка заплетает две косы, у замужних одна и непременно повязана платком, которого одна длинная сторона спускается назади. Этим платком они при встрече с незнакомым иногда прикрывают лицо, но большею частью употребляют на это широкие рукава своей рубахи. Впрочем, обычай закрывать лицо, когда это лицо не совсем дурно, плохо соблюдается, особенно вне глаз соотчичей, которые могли бы найти подобную нескромность предосудительною; вообще же они не очень застенчивы, и одна, моя давнишняя знакомка, нынче при встрече со мною подала мне руку так развязно, как бы это сделала истая светская англоманка, с тою только разницей, что башкирки; по азиатскому обычаю, подают, здороваясь, не одну, а обе руки.
Незадолго до нашего отъезда мне случилось видеть в гостях зажиточную молоденькую башкирку с двумя падчерицами. Одна из падчериц была девушка, другая, как бы вам сказать, замужняя девица, или, правильнее, незамужняя женщина. Для тех, кому покажется странным подобное положение, считаю нужным сказать, что башкирцы, сосватав невесту и условясь в калыме, ездят к ней в дом на правах мужа, но не берут ее к себе до тех пор, пока не выплатят всего калыма: в этом неопределенном состоянии была и вышеупомянутая башкирка. Все три они были одеты очень нарядно: шелковые бешметы (род казакина) сверх рубах, нагрудники, вышитые шелком и золотом и унизанные монетами, а на головах колпаки -- обыкновенные бумажные спальные колпаки с кисточкой, заломленные на бок, у одной только колпак был прикрыт бархатной шапочкой. Но меня поразили на их страшно набеленных и нарумяненных лицах какие-то блестки: это были налепленные мушки из сусального золота!
Главная принадлежность наряда всякой порядочной башкирки -- монеты, впелетенные в косу и нашитые на грудь: как бы бедна башкирка ни была, у нее всё есть хоть несколько просверленных старых пятачков, которые звенят при ее движениях. Впрочем, я нахожу этот обычай довольно удобным. Раз, например, при мне одному башкирцу понадобился полтинник. Денег с ним не было, но с ним была жена; он поговорил с ней что-то по-своему, покалякал, как выражаются наши крестьяне, а вследствие этого каляканья отрезал с нагрудника жены требуемую монету и пустил ее в оборот.
Но я слишком долго, кажется, остановился на подробностях того уголка края, в котором мы провели несколько месяцев, подробностях живых, любопытных и разнообразных, когда они бросаются в глаза в действительности, сухих и, может быть, мало интересных на бумаге. Я не буду говорить вам о той природе Башкирии, полудикой и еще полудевственной, которая вмгсте с кумысом благотворно лелеет здоровье, о ее темных лесах, черной, как смоль, от тучного чернозема пашне, душистых и цветущих степях ее пастбищ и о других степях, голых, бесплодных и унылых, по которым случилось мне нынче проехать за Уралом; еще менее я буду говорить о тихих, ровных и спокойных днях беззаботной деревенской жизни, разнообразной той или другой охотой, рыболовством или поездками по окрестностям -- всё удовольствиях чисто деревенских, незатейливых, но скрашиваемых одной чудной красотою, ничем не заслоненной от глаз природой. Влияние такой жизни на человека, ей не чуждого, стоит, по моему мнению, и для здоровья не менее всякого лечения. Но она хороша только для себя, и описывать ее здесь не место и у меня не было в намерении; даже как-то грустно и дооадно вспоминать о ней, когда вступишь в другую заботливую жизнь, когда петербургская осень дождем, пронзительным ветром и снегом бьет в двойные рамы, а климат северной Пальмиры, этот верный и обязательный друг наших фельетонистов, которым он доставляет неисчерпаемый источник разговора, посматривает на тебя, как будто хочет спросить: "А что, брат, много ты там на кумысе-то здоровья набрался?" -- и делает этот вопрос с явным намерением добраться до твоего здоровья и удостовериться лично в его прочности...