ПОВѢСТЬ.
Порядочный человѣкъ, пофранцузски "un homme comme il faut".
Изъ фельетона Ѳ. Б.
I.
Въ исходѣ мая тысяча восемьсотъ нѣкотораго, и даже очень-недавняго года, довольно-высокая, хоть и не старая коляска, съ почтовымъ четверикомъ въ дышлѣ, мирно стояла на дорогѣ. Но много ныньче дорогъ большихъ и малыхъ, почтовыхъ и коммерческихъ, шоссированныхъ и желѣзныхъ -- словомъ, проложенныхъ болѣе или менѣе искусною рукою человѣка, или просто кованнымъ колесомъ, по волѣ невзнузданной лошади, пестрятъ и нашу дорожную карту. Есть и такія, которыя и не пестрятъ ея, но тѣмъ не менѣе существуютъ. На какой же мы дорогѣ?
Посмотрите назадъ.
Солнце стоитъ высоко и прямо, жгучими лучами бьетъ въ голую пыльную гору. По подошвѣ горы, на крутыхъ и ровныхъ скатахъ, грудно стоитъ большой и своеобразный городъ. Дома всѣ каменные, всѣ съ балконами и галереями, многіе съ плоскими крышами, то тѣснятся узкими переулками, по которымъ едва можно проѣхать, то разбѣгаются широкими улицами и площадями, и тогда уже принимаютъ европейскій характеръ. На вершинѣ горы стоятъ угрюмо развалины какой-то старинной крѣпости, или замка съ башнями такого же пыльнаго, желтоватаго цвѣта, и безжизненно смотрятъ на разстилающійся у подножія городъ: и ихъ безпощадно жжетъ солнце. Внизу, перерѣзывая городъ и проходя подъ самыми домами, съ нависшими надъ нею балконами, шумно и бѣшено катится рѣка. На противоположномъ берегу опять гора, но пониже; по ней тоже грудію тѣснятся плоскокрышіе и много-балконные домики, но мельче и труднѣе. На улицахъ почти пусто; изрѣдка женщина, въ черномъ платьѣ и бѣлой чадрѣ, лѣниво проходитъ по отѣненной сторонѣ домовъ; проскачетъ парный извощикъ; оборванный, но красивый, смуглый имеретинъ-тулукчи (водовозъ) плетется въ гору за сѣрой лошадью, навьюченной кожаными мѣхами съ водой; на базарахъ, въ открытыхъ лавкахъ лѣниво работаютъ, пекутъ, варятъ, куютъ и дремлютъ армяне и грузины. И на всемъ городѣ, улицахъ, горѣ и какъ глазъ окинетъ окружной мѣстности лежитъ какой-то знойный, желто-пыльный цвѣтъ; точно все выжжено жаркимъ солнцемъ, точно все гнется, тоскуетъ, замираетъ подъ его жгучими лучами.
Узнаете вы этотъ городъ? Если нѣтъ, я могу сказать вамъ, что это Тифлисъ. Не таковъ онъ въ тихій осенній вечеръ, весь покрытый прозрачной синевой и отливами зари, съ женщинами на балконахъ и кровляхъ, съ садами, переплетенными созрѣвшимъ виноградомъ, съ пронзительными звуками зурны и пѣснью сазандара, долетающими издали -- живой, страстный, полный прелести и нѣги. Не таковъ онъ ночью, когда съ голубаго, съ чуть-видными и едва-мерцающпми звѣздами неба, полный мѣсяцъ словно льетъ на него желтоватый, дребезжащій свѣтъ, а онъ стоитъ, тихо и таинственно покоясь; балконы и террасы его то выступаютъ на свѣтъ, то уходятъ въ заманчивую глубь, и только сердитая Кура и сѣрные ключи шумятъ по каменистымъ ложамъ, и вамъ кажется, что вы обстановлены какой-то чудной декораціей, что на всѣхъ этихъ балкончикахъ, крышахъ, террасахъ происходятъ какіе-то таинственные романы, слышится страстный, сдержанный шопотъ, и вы ждете, что вотъ-вотъ выступятъ изъ тѣни, въ своихъ живописныхъ національныхъ костюмахъ, дѣйствующія лица и начнется чудная музыкальная драма.
Но до этого Тифлиса намъ нѣтъ дѣла. Въ исходѣ мая въ Тифлисѣ жарко, душно. Всѣ, кто могутъ, уѣзжаютъ изъ него въ деревни, на дачи, на воды; потому и мы отправимся изъ него по большой дорогѣ къ Ставрополю, или, какъ тамъ говорятъ, въ Россію.
Не очень-далеко отъ городской заставы, когда ужь рѣже-и-рѣже, точно отставая одно отъ другаго, попадаются строенія, почти послѣднимъ одиноко стоитъ каменный домикъ, съ лицевой стороны весь покрытый навѣсомъ. Подъ навѣсомъ видны прилавокъ, стѣна, покрытая изображеніями какихъ-то зеленыхъ лошадей и всадниковъ, и дверь. Это одинъ изъ многихъ духановъ -- не то трактиръ, лавка, или кабачокъ, которые часто, встрѣчаются по дорогѣ. Но здѣсь обыкновенно прощаются уѣзжающіе изъ Тифлиса, и духанъ этотъ носитъ грустное и поэтическое, какъ и все въ томъ чудномъ краѣ, названіе Духана-Слезъ.